Раз обряд этот благотворен для вас, ступайте и сами исполняйте его в точности, как исполняли его ваши предки, — бегайте нагишом, размахивая ремнями, и пускай эти ваши ритуальные непотребства спасают вас.
Сам папа Геласий считал ритуалы луперкалий истинно бесовским наваждением, а их участников обзывал глупцами, поклоняющимися «чудовищу, которое есть помесь человека со скотом».
Геласий описал божество, которому посвящались луперкалии, но неизвестно, речь о событиях 496 г. или некоторые отсылки были почерпнуты из традиции прошлых столетий. Выражение «помесь человека и скота» навевает образ некой разновидности бога Пана или карнавального чудовища в звериных шкурах — вроде тех, что появлялись на календах.
Несомненно, нашего внимания заслуживает еще одна деталь.
Не в пример почтенным луперкам древности, заголившиеся бегуны сновали взад-вперед и при этом распевали глумливые куплеты, не гнушаясь разносить молву о громких скандалах на потеху толпе и к унижению их виновников.
Фирменная марка карнавала — осмеяние власть имущих. Обличает ряженый, то есть изгой. Тем, кто нарочно выставляет себя глупцами или сумасшедшими, как и придворным шутам, на критику дается карт-бланш. В европейских карнавалах позднего времени подобная фигура станет обязательным персонажем, а в V в. под приведенное описание подошел бы всякий, способный бегать нагишом по римским улицам.
Стараниями папы Геласия в V в. луперкалии в Риме попали под запрет, а в Восточной Римской империи они в каком-то виде сохранялись вплоть до X в. В трактате о церемониальном протоколе De ceremoniis («О церемониях византийского двора»), написанном в 950-е гг. для византийского императора [22], отдельное место было отведено специфическим скаковым состязаниям на константинопольском ипподроме. Они проходили в преддверии «расставания с мясом», а их название описательно переводилось как «скачки карнавальных коней» или «мясные скачки». В тексте они недвусмысленно названы louperkalion.
Скачки отличало новшество: колесничие не правили лошадьми, а изображали скакунов и возили друг друга на закорках по всему кругу ипподрома. Колесничие занимали высокое положение в византийской культуре, и в их участии в комически-унизительных скачках просматривается прообраз других ритуалов откровенного дурачества и социальной инверсии, типичных для карнавалов более позднего времени.
В том, что Константинополь воспринимал луперкалии/карнавал как арену для нелепых зрелищ, забав и потех, заметны параллели с римскими празднествами, о которых пойдет речь в следующей главе. Факт, что луперкалии благополучно дожили до X в., позволил бы разглядеть связь Древнего Рима с эволюцией средневекового карнавала. Но, к несчастью, в 1453 г. Константинополь завоевали османы. Как на грех, это приключилось ровно в то время, когда карнавал только-только начал формироваться на Западе. Византийская империя пала. Нить оборвалась.
САТУРНАЛИИ
Важная особенность карнавала — социальная инверсия («бросок в противоположность»): возвышение и прославление шутов, обжор и выпивох. С этой точки зрения в прототипы карнавала больше всего подошел бы римский праздник сатурналии, во время которого господа и рабы менялись ролями и первые охотно прислуживали вторым.
Однако всякий, кто хоть немного в курсе, скажет: календарные рамки сатурналий не совпадают с карнавальными. Во времена Римской республики сатурналии отмечались 17 декабря; после, в Имперском Риме, празднование удлинилось на несколько дней — до 23 декабря. О скользящей дате начала карнавала уже говорилось, и естественно предположить, что элементы языческого праздника не только проникли в христианское Рождество (о чем часто рассуждают), но и задали форму карнавальным обычаям.
Карнавал, среди прочего, знаменит разгулом и необузданным поведением. И в этом он совпадает с общепринятыми представлениями о сатурналиях. В словарях это слово содержится не только как название древнеримского праздника, но и как синоним безудержного кутежа и крайней распущенности.
Взглянем бегло на истоки общего представления о сатурналиях.
Римский философ-стоик Сенека (ок. 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.) писал в середине I в. в «Нравственных письмах к Луцилию» [23]: «Наступил декабрь; весь город в лихорадке; страсти к наслаждениям дана законная сила; везде шум невиданных приготовлений, словно есть разница между сатурналиями и буднями. А разницы-то нет…» [24]
Согласитесь, это больше похоже на описание лихорадочной суеты предрождественских дней, чем на охвативший город разгул. Сенека упоминает о законных основаниях отложить труды и предаться наслаждениям, но тут же «обесценивает» праздник, сравнив его с кипучими буднями столичного Рима.
Вовсе непохоже, чтобы сатурналии со временем погрязли в грехах и излишествах. Примерно через полвека после Сенеки один из отцов церкви Тертуллиан (155/165–220/240), от которого можно было бы ожидать разгромной критики, высказал относительно сатурналий мелкую жалобу. В трактате «Об идолопоклонстве» [25] он с легким раздражением упомянул участие «во всеобщем веселье» и «пиры».
Спустя примерно сто лет после утверждения христианства в качестве государственной религии империи (точнее, в 448 г.) 17 декабря было обозначено в аннотированном календаре не как сатурналии, а как feriae servorum (праздник рабов) — предположительно, как день, когда им даруют привилегии. Выглядит как последний жалкий отзвук былого веселья.
На что это больше похоже — на разгул анархии и подрыв общественного порядка или на скромные поблажки и благопожелания, не более подрывные, чем звучащие на День учителя? Понятно, что празднование 17 декабря не могло подразумевать ничего, что попрало бы общественную нравственность, ведь христианский составитель календаря Полемий Сильвий предназначил его епископу Лионскому.
Наши представления о разгульных сатурналиях могли сложиться под влиянием писателей и живописцев Викторианской и Эдвардианской эпох [26]: они норовили приписать языческому миру все виды и разновидности запретных услад. Фантазии об античной вседозволенности и разнузданности нравов в литературе и живописи того времени особо часто олицетворяет бог Пан. Как не вспомнить повесть ужасов уэльского писателя и мистика Артура Мейчена (1863–1947) «Великий бог Пан» [27] и другие произведения.
Более трезвый взгляд, не замутненный последующими наслоениями христианских столетий, породил антропологический подход [28] к религии. Он отобразился в работах авторов XIX в.: этнографа и культуролога Эдварда Тайлора (1832–1917), востоковеда и филолога Уильяма Робертсона-Смита (1846–1894). Но, пожалуй, наиболее известен антрополог, фольклорист и религиовед Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941). В обычаях сельских празднеств он разглядел отголоски ритуального жертвоприношения царя-божества и описал это в сочинении «Золотая ветвь: исследование магии и религии» [29].
Спустя время научное сообщество отвергло выводы Фрэзера (они не получили ни археологического, ни исторического подтверждения), но данный им импульс к упрощенчеству по-прежнему жив. Он здравствует в популярных толкованиях различных обычаев, ибо «разоблачения» захватывающе увлекательны, а холодок праведного восторга бодрит. Не на этой ли почве выросло расхожее современное представление, что Рождество — не более, чем отмытые добела сатурналии?
