Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Это действительно так; но позвольте вам заметить, что если бы военные, с самой юности приученные к сражениям, скорбели по своим товарищам столько же, сколько в гражданской жизни, они бы сошли с ума от уныния.

К ним на корму пришёл Оукс.

– Поздравляю с призом, доктор. Я вас с тех пор почти не видел. Это правда, что все пушки «Трулав» оказались заклёпаны?

– Как я понял – да, все кроме одной. Тапиа рассказывал, что капитан Харди со своими помощниками как раз заклёпывали последнюю, когда французы их убили.

– А как заклёпывают пушки? – спросила Кларисса.

– Гвоздь или что-то подобное забивают в запальное отверстие, так что вспышка от запала не может достичь заряда. Из пушки нельзя стрелять, пока этот гвоздь не вытащишь, – пояснил Оукс.

– Похоже, они использовали стальные гвозди, с которыми канонир «Франклина» ничего не смог поделать. Он собирался сверлить новые отверстия, но они отправились в погоню за кораблём, который до сих пор так и преследуют, – добавил Стивен.

Пробило две склянки. «Всё в порядке», – отрапортовали вахтенные по всему кораблю; Оукс прошёл вперёд, выслушал доклад старшины-рулевого: «Шесть узлов, сэр, с вашего позволения», и сделал отметку мелом на курсовой доске. Вернувшись, он сказал:

– Знаю, что говорить о деньгах неприлично, сэр, но хочу заметить, что этот приз будет более чем кстати для нас с Клариссой.

Он говорил с трогательной искренностью, и при свете кормового фонаря Стивен заметил на лице Клариссы выражение снисходительной приязни.

– Все матросы заняты подсчётом своих долей. Служащий торговой компании с «Трулав» поведал им о стоимости груза до последнего пенни, и Джемми-птичник говорит, что девочки могут получить почти по девять фунтов каждая – они ходят, не чуя под собой ног от счастья, и думают, чтó и кому будут дарить. Вам, сэр, причитается синий мундир с белой подкладкой, сколько бы он ни стоил.

– Благослови их Бог, – отозвался Стивен. — Не знал, что они числятся в команде корабля.

– О да, сэр. Капитан давно уже записал их юнгами третьего класса, чтобы Джемми-птичник получал за них довольствие – для поднятия ему настроения.

– Ой! – вскрикнула Кларисса. – Что, что это такое? – В её вытянутой руке извивалось нечто скользкое.

– Летучий кальмар, – объяснил Стивен. – Если присмотритесь, то увидите, что у него десять щупалец.

– Да хоть пятьдесят, ему не стоило портить мне платье, – сказала она довольно кротко. – Летите отсюда, сэр, – и перебросила кальмара через борт.

Ветер устойчиво дул в левую раковину, корабль легко шёл под марселями с одним рифом, а они сидели в островке света от кормового фонаря, окружённые темнотой, ведя бессвязный дружеский разговор склянку за склянкой; ветер пел в такелаже, блоки ритмично поскрипывали, ритуальные выкрики повторялись через положенные промежутки времени.

В середине своей вахты Оукс их покинул.

– Рад, что появилась возможность с вами пообщаться, – сказал Стивен. – Ибо я хотел спросить вас, будете ли вы рады возможности вернуться домой – я имею в виду, в Англию.

– Я как-то об этом не думала, – ответила Кларисса. – Моим единственным желанием было выбраться из Нового Южного Уэльса, всё равно куда, лишь бы оттуда. Так что я совершенно не задумывалась. Настоящее, при всех его неудобствах, кажется мне истинным подарком; и если бы я не умудрилась с таким великим усердием вызвать всеобщую нелюбовь к себе, то не мечтала бы ни о чём другом, кроме как плыть всё дальше и дальше.

– Кларисса, дорогая, соберитесь. Мне очень скоро надо вернуться в лазарет. Предположим, капитан Обри захочет отослать приз под командованием мистера Оукса; обрадует ли вас мысль о том, что вы снова увидите Англию?

– Дорогой доктор, поймите: конечно, я хотела бы снова вернуться в Англию, но меня сослали, и если я вернусь раньше окончания срока, меня, вероятно, схватят и отправят обратно, а этого я не вынесу.

– Полагаю, что нет – вы теперь замужняя женщина; а если будете держаться подальше от Сент-Джеймс-стрит, то вероятность быть узнанной меньше, чем попасть под удар молнии. Но и случись такое, у меня есть связи, которые послужат громоотводами. Я так с вами говорю, Кларисса, потому что считаю вас разумной и благородной женщиной, которая испытывает ко мне дружеские чувства и которую я считаю своим другом, женщиной, знающей цену молчанию. Если вы вернётесь, я дам вам письмо к моему другу, живущему в Шеперд Маркет, человеку хорошему и достойному; он захочет, чтобы вы рассказали ему всё то, что рассказали мне или даже больше, и он безусловно сможет защитить вас в том крайне маловероятном случае, если вас схватят.

После долго молчания Кларисса заговорила:

– Несомненно, я предпочла бы жить в Англии, нежели где-то ещё. Но что я буду там делать? Как вам известно, у мичманов нет половинного жалования, а вернуться к мамаше Эббот я не могу: не теперь.

– Нет-нет, ни за что в жизни. Об этом даже речи быть не может. У капитана Обри большое влияние в Адмиралтействе, а у моего друга и того больше; если они общими усилиями не добудут Оуксу немедленного назначения на корабль после производства в лейтенанты, то у вас будет какое-то время на обустройство совместной жизни. Если же они преуспеют – а это наверняка – то вы, возможно, почувствуете себя одиноко, как, должно быть, и моя жена, когда я в море; тогда вы сможете остановиться у неё. У неё просторный дом в сельской местности – хотя не такой уж и сельской, это сразу за Портсмутом. Слишком большой дом для одной женщины, а она там одна, за исключением нашей маленькой Бриджит, нескольких слуг и лошадей. Она разводит арабскую породу. – Стивен говорил немного сбивчиво, Кларисса явно была взволнована и, похоже, не особо вслушивалась.

– Да, – сказала она. – Но предположим, что я натворила ещё кое-что в Ботани-Бэй; предположим, что совершила тяжкое преступление, например... например, бросила ребёнка в колодец, что-то вроде этого; и если, обнаружив, что я сбежала, они отправили сообщение в Англию, то меня могут отослать обратно для суда?

– Послушайте, дорогая: французы говорят, что с помощью «если» можно весь Париж запихнуть в бутылку. Защита, которую я вам предлагаю, при должном благоразумии с вашей стороны прикроет вас от множества грехов, пусть даже большинство из них будут смертными. А вот и Падин, чёрт забери его душу, мне пора идти. Теперь подумайте о том, что я сказал; никому не рассказывайте — все эти рассуждения чисто гипотетические, возможно, мне не удастся убедить капитана – никому ни слова о моём предложении, а утром дайте мне знак глазами – да или нет. И приходите на осмотр, когда будет время. Мне пора. Храни вас Бог.

Когда он снова появился на квартердеке, было утро, великолепное утро; солнце поднялось уже высоко, а справа на траверзе зеленела земля, заканчивавшаяся мысом Иаху. Тапиа сидел на топе фок-мачты и направлял корабль по проходу в юго-восточном рифе.

– Теперь всё чисто, сэр, – крикнул он. – Девять фатомов воды до самой бухты. – Он спустился и продолжил общаться с двумя каноэ, сопровождавшими их уже какое-то время. Джек заметил, как от «Трулав» отходит ялик с оружейным мастером на борту.

– Чуть потравите шкоты, – велел он, чтобы замедлить ход фрегата; слова оказались излишними, потому что предусмотрительные матросы уже всё сделали.

– Так это, кофе остывает, – пробурчал Киллик. — И кальмары станут несъедобными.

– Мистер Смит хочет доложить, что оружейник расклепал все пушки «Трулав», – сообщил Пуллингс, пройдя к ним по палубе и сняв шляпу.

Команду передали оружейнику по цепочке в порядке старшинства; он вышел вперёд, покашливая и ухмыляясь, и вручил Джеку платок, полный заклёпных гвоздей, у каждого из которых с толстого конца было просверлено углубление с нарезанной внутри резьбой; все они блестели от масла.

– Я научился этой хитрости на славном старом «Илластриесе», — сказал он, продолжая усмехаться.

– И это тоже воистину славное деяние, – откликнулся Джек. – Отличная работа, Роджерс, клянусь. Доброе утро, доктор. Вы появились как раз вовремя: у нас на завтрак жареные кальмары.