Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Лишь во время аассра караван должен был двинуться в путь для перехода «Госс», о котором я никак не мог составить определенного представления. Мне рассказывали, что он тянется от Кордофанадо Бербер-эль-Мухэирэф и что верблюды тонут на ходу в его песке. По-видимому, люди с некоторым страхом приближались к этой части пустыни.

Перед солнечным закатом двинулись в путь. Когда уже стемнело, мы нагнали караван. Погонщики, распевая, шли за своими животными. Один из них запевал, а другие после каждой строфы подтягивали следующий припев: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» (Брат, мое страстное ожидание — это Пророк). Зная трудности путешествия по пустыне, удивляешься, как может погонщик быть веселым и распевать, когда видишь, что он, навьючив верблюда с утра, целый день идет под палящим зноем; что в целый день не проглотит куска пищи и ест только вечером или в полдень, в жаркое время года, да притом пища его такова, что у нас на родине ею можно кормить одних свиней.

У наших погонщиков ноги, обутые в плохие сандалии, были обожжены (ведь даже наши собаки не могли бежать по раскаленному песку и опалили ноги, так что мы принуждены были взять их на верблюдов); пот лил ручьями с их насквозь пропыленного тела. Они лишь по временам смачивали язык несколькими каплями теплой вонючей воды из мехов. Единственная их пища в продолжение всего пути была та же самая, которую в сыром виде давали верблюдам, и они никогда не ели более двух раз. Обыкновенно же они обедали в полдень и до следующего полудня ничего не ели. Конечно, справедливо, что во время страшного жара не чувствуешь никакого голода, а только лишь жажду, жажду, жажду! Однако же как согласовать воздержанность этих людей с их страшно утомительными переходами пешком. Я не понимаю, как они не мучаются голодом и не жалуются на эти нечеловеческие труды. Они даже веселы и довольны!

К закату солнца их члены как будто приобретают новую силу, крепость и выдержанность, с наступлением же прохладной ночи, чарующей все живущее своей беспредельной невыразимой красотой, в сердцах этих людей поселяется радость, которая высказывается в песнях. Тут возбужденная и деятельная фантазия дает изможденному страннику самые освежающие образы. Она рисует ему прохладные колодези, окруженные пальмами и оттененные пахучими мимозами, палатки с приветливыми кочевниками дружественных племен или же представляет родных и друзей.

Смотрите, не знаком ли уж сын пустыни с этой хорошенькой смуглой девушкой! Она дожидается чего-то, открыв занавеску палатки, и, увидав чужестранца, бежит к нему навстречу, дает ему приветствие мира и затем вводит в воздушное жилище своих родителей. Без сомнения, что он хорошо знает ее; ведь это его милая, его нареченная невеста. Для нее он трудится, чтоб скорее выплатить завещанный Пророком махр и затем раскинуть с ней палатку в этой прекрасной стране. Здесь колодезь. При мысли обо всех этих радостях сердце его охотно обращается к высшему существу, и вот поэтому он каждую строфу своей песни кончает постоянно повторяющимся припевом: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» Сердце набожного мусульманина жаждет более наслаждений, обещанных Пророком, чем прелестей и красот, изображенных в его песнях.

В этом заключается смысл слышанных мною сегодня стихов, которые я превратил в простую прозу. В моей душе тоже звучали немецкие песни, и я мурлыкал про себя различные родные мелодии, до поздней поры слушая пение джэмали в тишине прекрасной ночи. Мало-помалу наступила тишина, утомление. Пение прекратилось. Мы сошли с верблюдов и растянулись на коврах в мягком песке пустыни. Перед моими глазами проносились еще яркие образы песни, но они все более и более исчезали.

5 июня. Еще было темно в пустыне, а мы уже сидели в седлах и ехали дальше. Теперь мы находились в Госсе. Это холмистая, волнообразная местность с глубоким мелким песком. В ней нет деревьев и почти никакой растительности. Верблюды часто утопали в песке на целый фут и двигались вперед медленно.

При солнечном восходе все небо обложилось бесцветным туманом и атмосфера была до такой степени знойна и томительна, что мы скоро стали искать прохладного места для остановки. Наши вьючные верблюды так измучились, что многие из них упали с вьюком. Пришлось уменьшить их груз и, несмотря на возражения погонщиков, навьючили его на верблюдов с водой. Их мехи были большею частью пусты. Недостаток в воде сделался еще чувствительнее, когда пал верблюд, на котором мы хранили себе воду для питья. Эта вода еще сносна на вкус, но из мехов невозможно было пить. Мы предвидели, что скоро будет самум, и с беспокойством ждали следующих дней. Теперь главное дело было как можно скорее достигнуть Нила. Мы переменили направление и вместо юго-юго-востока поехали прямо на юго-восток. Мне пришлось сменить своего верхового верблюда, потому что он, даже развьюченный, едва тащил ноги, идя около каравана. Хабир уверял нас, что завтра рано утром мы будем в принильской деревне Вад-Бишари.

Мы отправились далее после аассра и некоторое время опережали караван. На горизонте приближалась гроза. Молния блистала, и гремел гром, хотя еще в большом расстоянии от нас. Вскоре на нас налетела страшная буря. Она подняла облака пыли и иссушила воду в наших мехах. Мучимые ужасной жаждой, мы легли, так как ехать далее и думать нельзя было при нашей усталости.

6 июня. Когда отправлялись в путь, солнце, как и вчера, скрывалось за целым морем тумана. Предметы едва различались на 300 шагов расстояния. Мы увидели солнце, когда оно высоко взошло на небе. Оно было величиной менее луны. От нашего караванного пути не осталось ничего, и даже пропали в песке следы верблюжьих ног. По моему карманному компасу я заметил, что хабир ведет нас то вправо, то влево. Он не находил точки направления среди сухого тумана. По-моему, он забирал слишком на восток. Но при теперешнем нашем положении я не решался полагаться на свой компас более, чем на него. Ведь мы должны были вполне основываться на его знании местности. Ветер снова поднялся. Он был просто раскаленно-горячий и невыносимо увеличивал нашу жажду. Со вчерашнего полудня у нас с нашей верной собакой не было во рту ни капли воды. Язык бедного животного далеко отвис. От жажды она жалобно выла и как будто задыхалась. Нас всех мучила сильная головная боль и несказанная усталость. Газели и зайцы стадами прыгали вокруг нас. Никто и не думал их преследовать. Все наши мысли были заняты только одной водой. Так мы ехали до полудня со скоростью, с какой могли только бежать верблюды. Я с тревогой замечал, что мы колесили по всем направлениям.

Я справедливо мог опасаться, что вожатый сам не знает, где находится. К счастью, мы встретили дерево, на котором какое-то кочевое племя повесило свою утварь, и тут висел мех, до половины наполненный водой. Невозможно описать раздавшиеся тут радостные восклицания. Мы чувствовали, что долее не вынесем жажды, и если бы кто-нибудь стал препятствовать нам, то мы с оружием в руках отняли бы этот мех, пожертвовав скорее жизнью, чем им. Но никого не было видно на всем пространстве. Эта вода, наверное, была припасена пастухами, которые, должно быть, часто сюда приходят со своими стадами. Хотя тепловатая и испорченная, она великолепно освежила нас. Мы не позабыли и нашу бедную собаку. Она с жадностью вылакала полную тыкву.

Хабир опять уверял нас, что мы очень скоро достигнем реки. Поэтому он и не взял с собой найденную воду; отчасти же он не сделал этого потому, что, наполнив наши зимземиат, мы поставили бы владельца этой воды в большое затруднение, что вполне могло случиться. Мы быстро поспешили вперед и скоро пересекли ряд холмов, с которых ожидали увидеть Нильские горы, однако же ничего не видели, кроме такой же пустынной равнины, как и прежде. Под мимозовыми кустарниками паслись стада коз и баранов. Мы не замечали при них ни одного пастуха. Спустя некоторое время наши верблюды спугнули дрофу. Мы хотели ее преследовать, но она в испуге улетела, как только я стал приближаться к ней с винтовкой. Тут мы вступили в хор, покрытый роскошной растительностью. Мы увидали прекрасные, высокие деревья с густыми верхушками и толстыми, сочными листьями. В этом хоре пасется довольно большое количество верблюдов, которые, по словам арабов, не касаются этих деревьев.