После завтрака, на котором Даша так и не появилась, вновь сославшись на недомогание, Теплов, почти ничего не съев, молча удалился в свой кабинет, даже не соизволив ответить на вопрос Марьи Ивановны, здоров ли он? Там, еле дослушав до конца доклад одного из управляющих дальней деревни, Илья, не поняв содержания фраз управляющего, без лишних вопросов распрощался с ним. Велев слуге пока никого не пускать, около десяти утра он, более не в силах выносить эту муку, словно одержимый, вновь направился к комнате Даши. Едва приблизившись к двери, он ощутил, как сердце бешено колотится от предвкушения встречи с нею. Как и накануне, дверь оказалась заперта. Теплов поджал губы от досады и осторожно постучал. В комнате было тихо. Он постучал громче, напряжено смотря на запертую дверь. Через минуту он отчетливо услышал приближающиеся шаги. Приник лбом к створке и страстно выпалил, чуть приглушая голос:
— Дашенька, ты слышишь меня? — Шаги замерли у двери, и молодой человек срывающимся голосом заворковал: — Открой, горлинка моя.
Из комнаты не доносилось ни звука.
Аня, стоящая у самой двери, сделала рукой вопросительный знак барышне, застывшей у окна. Даша, же которая отчетливо слышала все речи Теплова из-за закрытой двери, отрицательно замотала головой, печально вздохнув. Аня понятливо кивнула, вновь обернулась к двери, не собираясь открывать.
— Даша, милая, отопри. Я же слышу, что ты здесь стоишь, — уже настойчиво и более громко произнес Илья, и ручка под его сильной рукой заходила ходуном. Опять девушки обменялись молчаливыми жестами и притаились. Он же сильнее затряс дверную ручку и уже угрожающе и в то же время моляще приказал: — Дарёна, открой! Я ведь за ключом сейчас пойду и все равно войду. Сама лучше отопри!
Даша вдруг ощутила в сердце странное неведомое дотоле жалостливое, трепетное чувство к Теплову. Она приложила ручку к кулону со шпинелью, надетому на ее тонкую шею. Девушка просто влюбилась в этот переливающийся синий камень, потому еще вчера снова надела украшение, хотя еще поутру почти не могла спокойно смотреть на него. Сегодня же, едва встав с постели, Даша вновь надела кулон, подобрав к нему простое белое платье с еле заметным цветочным узором. И в течение утра то и дело подходила к напольному зеркалу и любовалась тем, как насыщенный цвет камня подчеркивает синеву ее глаз, придавая ее лицу сияние.
Дверь уже начала сотрясаться. Аня, сделав жест рукой Даше не двигаться, повернула ключ в замке и, открыв дверь, распахнула ее и вышла к Теплову в коридор. Как и накануне, Илья чуть попятился и недовольно взглянул на Аню.
— Вы что-то хотели, Илья Григорьевич? — спросила горничная, затворяя за собой дверь.
— Мне надо с Дарьей Сергеевной поговорить.
— Она еще не одета, барин, — сказала уклончиво Аня. — Вы бы зашли попозже.
— Мне сейчас надобно, отойди! — приказал, уже заводясь, молодой человек и нахмурился.
— Не гневайтесь только, Илья Григорьевич… но барышня не желает с вами говорить, — быстро выпалила она правду, уже без уверток.
Сжав челюсти и окончательно разозлившись, он прорычал:
— Уйди с дороги, нахалка!
Он неучтиво схватил Аню за плечо, желая отодвинуть ее с дороги, но та вдруг дико заголосила:
— Илья Григорьевич, барышня неодета! Не дело это видеть ее в таком виде!
Она начала упираться руками, встав в проходе и не давая сдвинуть себя с места. Теплов побелел от ярости, ощущая, что готов выкинуть что-нибудь гадкое, и уже сжал кулак, намереваясь поставить раз и навсегда эту наглую Аньку на место.
— Ильюша, что здесь происходит? — вдруг раздался в коридоре голос Марьи Ивановны.
Резко обернувшись на приближающиеся шаги матери, молодой человек поджал губы и побледнел еще сильнее.
— Илья Григорьевич хочет поговорить с Дарьей Сергеевной, а она неодета. И никак не хочет попозже зайти! — выпалила Аня и просяще посмотрела на Теплову. Марья Ивановна перевела укоризненный взор на высокую фигуру сына и заметила:
— Аня права, не дело это. Ты бы, Илюша, в гостиной лучше подождал, когда она спустится.
Сжав кулак до боли, он ощутил. что ему не хватает воздуха. Они что, все сговорились? И делают это специально? Только бы он не смог приблизиться к Даше?
— Матушка, я знаю, что Анька врет! А Дарья прекрасно все слышит и, видимо, намеренно решила позлить меня! — пророкотал Илья так громко, чтобы Даша тоже все услышала из-за полуоткрытой двери.
— Ильюша! — воскликнула Марья Ивановна. — Зачем ты так?! Ступай вниз. Я поговорю, с Дашенькой. Она скоро спустится, обещаю, и поговорит с тобой.
Илья вдруг ощутил, что ведет себя до крайности глупо. И все три женщины наверняка в душе уже смеются над ним. Оттого он глухо выдохнул и зло процедил матери:
— Не надо говорить ни с кем. Как-нибудь переживу!
Он вихрем развернулся и направился стремительным широким шагом к лестнице.
Когда Марья Ивановна спустя четверть часа покинула спальню девушки, Даша облегченно вздохнула и устало опустилась на кресло. Она так и не призналась тетушке во всем, хотя и очень хотела, но побоялась расстраивать ее.
— Как я устала притворяться, Анюта, — пролепетала Даша, устало прикрыв глаза.
На улице раздался шумный цокот лошадиных копыт. Аня, уже запрев дверь на ключ, быстро приблизилась к окну и отодвинула занавесь, оглядывая снежный двор.
— Илья Григорьевич, поскакали куда-то верхом, — заметила горничная, когда топот копыт стих, и добавила: — Как бешеный помчался, едва Луку на задавил.
— Знаешь, Анюта, мне жаль его, — вдруг тихо сказала Даша, гладя пальчиками выпуклый теплый синий камень, украшающий ее шейку.
Аня повернулась к хозяйке и пораженно спросила:
— Его жаль?
— Да, — вздохнула тяжело девушка. — Мне сегодня отчего-то очень жалко его.
— Вашего братца-злодея жалко? — выпалила горничная, сверкая на девушку глазами.
— Не говори так, не злодей он…
— Как же! Вас иссильничал и не злодей? Еще какой пакостник! Демон!
— Что ты, Анюта! — опешила Даша и покачала головой. — Мне кажется, что он сам запутался и не знает, что творит.
— Дарья Сергеевна, голубушка, да вы еще его и оправдываете? Вот новость! Все он прекрасно знает, что творит. И сейчас, видимо, новую гадость какую относительно вас думает! Вижу я по взгляду его ненормальному. Неужели вы не понимаете, что погубит он вас?!
— Чувствую, страдает он, — заметила девушка и прикрыла глаза. Ее сознание вызвало перед ее взором силуэт Ильи. Высокий, поджарый и притягательный в зеленом мундире и шляпе с меховой опушкой.
— Дарья Сергеевна, да вы что?! — воскликнула Аня и, наклонившись к хозяйке, схватила ее за запястья и чуть потрясла. Та открыла глаза и уставилась затуманенным взором на горничную. — Он же брат вам! Как же вы можете оправдывать то, что он с вами сделал? Грех это!
— Анюта, я вчера на исповеди все попу рассказала. А он мне в ответ, что греха в поведении Ильи не видит. Сказал, что жертвует братец много на церковь и что он богоугодный христианин.
— Как же, скажут эти попы другое. Им бы деньги из людей выманивать, да и только. Вы меня послушайте. Суд-то людской знаете какой строгий?! Узнает кто, что блудил с вами братец-то ваш, да еще и до свадьбы, вмиг имя ваше в осуждении будет. Потом вовек не отмоетесь. Сами же сказали, что замуж хотите. А Илья Григорьевич никогда не сможет жениться на вас. Развратит вас да бросит, как вещь ненужную. Ему-то что? Он мужчина, да еще и с достатком большим, с него спрос другой. Многие за него замуж пойдут да глаза на прошлое закроют. А на вас-то горемычной кто потом женится, если вся столица будет склонять ваше имя в содомском грехе?
— Ох, — пролепетала горестно Даша и опять закрыла глаза. — Как ты все же права, Анюта. Я что-то так запуталась. Вроде знаю, как надобно делать, а как подумаю о нем, так в жар бросает, а сердце сильно стучит и словно пытается понять его.
— Нечего понимать его, барышня. Вы гоните его прочь от себя, пока есть силы, — сказала наставительно горничная. — И вообще, лучше бы вам уехать куда-нибудь.
