Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти

Павел Сюй пришел в восторг от карт Риччи, поскольку его убедила теория о круглой земле, и он верил, что карты могут донести эту идею более наглядно, чем письменное объяснение. Карты мира Риччи вошли в две великие энциклопедии той эпохи — «Компендиум иллюстраций и письменных произведений» и «Компендиум трех царств» (где три царства — это небо, земля и человечество). Составитель первой энциклопедии радостно отмечал, что благодаря новым картам «можно не выходя из дома получить полное представление о мире». Тем более что шагнуть из дома в мир так и не получилось. Публикация карт в популярных энциклопедиях могла бы запустить обратную связь, вдохновить китайских читателей выйти с картой в мир, чтобы проверить полученные знания. Но ничего подобного не произошло. Эти карты не уточнялись и не совершенствовались для следующих публикаций, как было заведено в Европе, и они не вытеснили традиционную космологию. Проблема заключалась в том, что у китайских моряков не было возможности проверить и развить эти знания. Ни один китайский купец не совершал кругосветного плавания и не находил, что земля круглая. Единственными, кто приносил эту информацию из других стран, были иностранцы, а им не всегда можно было доверять. И, соответственно, не нашлось такого человека, как географ Вермеера, кто хотел или был способен использовать поток сведений из внешнего мира, постоянно пересматривая накопленное полезное знание, для кого-то действительно необходимое.

Внешний мир входил в жизнь европейцев в форме идей и предметов, вроде тех, что мы видим в комнате, изображенной Вермеером. Для большинства китайцев внешний мир по-прежнему существовал далеко за пределами страны. Возможно, он проникал в воображение Павла Сюя; даже комиссар Пань чувствовал, что ему есть чему поучиться у тех, кого внешний мир вручил его заботам. Но если спросить командира из Цзинхая и Лу Чжаолуна, они бы в один голос сказали, что этот мир должен оставаться снаружи.

5

ШКОЛА

КУРЕНИЯ

Среди коллекционеров местной экзотики в Делфте XIX века Ламберт ван Мертен был самым одержимым. Наследник семьи, сколотившей состояние на торговле алкоголем, Ламберт посвятил свою жизнь и средства созданию обширной коллекции предметов искусства, статуй, керамики и любых архитектурных фрагментов, которые находил в реставрируемых зданиях. Он приобрел больше предметов, чем мог вместить его дом, но ему посчастливилось иметь еще более богатого и разумного друга — Яна Схаутена. Схаутен пришел на выручку и согласился помочь с покупкой огромного трехэтажного дома, который ныне находится дальше по каналу Ауде Делфт, на той стороне, где размещается Делфтская палата VOC. Там ван Мертен мог хранить все свои сокровища. Когда ван Мертен умер, Схаутен превратил дом в музей, открытый и по сей день.

При посещении музея я случайно наткнулся на большую, диаметром 43 сантиметра, бело-голубую тарелку в витрине в задней комнате на верхнем этаже. На тарелке изображена оживленная сцена в китайском саду с участием бессмертных, ученых, слуг и мифологических существ (илл. 5). Португальцы первыми среди европейцев попробовали свои силы в изготовлении посуды, похожей на китайскую, но делфтские гончары опередили всех и создании недорогих имитаций. На этой тарелке роспись в псевдокитайском стиле выполнена с драматическим мастерством, но ее ни за что не перепутать с китайским оригиналом. Многочисленные мелкие детали выдают ее голландское происхождение. Сколы по краям указывают на то, что глина европейская, а глазури не хватает твердости и гладкости цзиндэчжэньской посуды. Фатальным проколом является надпись из трех символов на табличке в руках конфуцианского чиновника в центре композиции. Отважная попытка изобразить китайские иероглифы вылилась в полнейшую бессмыслицу. Так что тарелка — фальшивка, хотя такой приговор, пожалуй, слишком суров. Подражание никогда не преследовало цель одурачить покупателя. Китайскость привнесена лишь для того, чтобы радовать глаз и тешить воображение. Это веселая и невинная подделка.

Фигуры на тарелке ван Мертена усердно занимаются делами, каких европейцы ожидали от рисованных китайцев: парят в облаках, пересекают мосты, ловят журавлей. Среди причуд и несоответствий, которые вы никогда бы не увидели на «настоящем» китайском блюде, — лысый бессмертный верхом на мифологической собаке-тигре, яростно посасывающий трубку с длинным чубуком. Ни изо рта, ни из трубки дым не выходит, вместо него — клубящиеся небесные облака, сквозь которые пролетает бессмертный. Насколько я успел заметить, ни один художник по фарфору в Китае никогда не изображал курильщика на тарелке. Только гораздо позже, в XVIII веке, китайский художник мог бы включить в свой репертуар курящего персонажа, да и то только для эскизов или гравюр на дереве (ранний пример появится позже в этой главе). Новым практикам требуется время для адаптации, так что курение не было допущено в сферу изобразительного искусства до начала XX века. Китайская живопись консервативна в таких культурных материях.

Это не единственное изделие из голландского фарфора с изображением курильщика. Делфтские художники-керамисты уже несколько десятилетий рисовали этих персонажей на своих плитках. И не только они изображали курящих. Делфтские живописцы с таким же успехом делали это на холсте, используя курение как примету дружеской атмосферы общения и праздника. Делфтский художник «веселой компании» Ян Стен с удовольствием вставлял в свои сатирические сцены курильщиков всех возрастов. Более светские Питер де Хох и Хендрик ван дер Бурх вкладывали курительные трубки в руки мужчин для придания непринужденной позы моделям, увлеченным беседой. Ян Вермеер никогда не изображал курящих, так что ни одна его картина не откроет нам дверь в мир повсеместного распространения табака. Но, может, делфтская тарелка — самое раннее изображение китайского курильщика европейским художником?

Откуда у художника взялась идея, что китайцы курят? Он не копировал китайский оригинал, поскольку ни один китайский художник не стал бы изображать сцену курения на фарфоре. Если европейский художник-керамист сам придумал образ, то, должно быть, где-то слышал, что китайцы курят. Видимо, до него дошла какая-то крупица мирового потока информации. К тому времени европейцы уже приобщились к курению, научившись получать удовольствие от табака еще во второй половине XVI века. Китайцы и все азиаты присоединились к ним в XVII веке и сделали это по своей воле, без вмешательства деловых или культурных элит — и почти незаметно для окружающих — это один из непредсказуемых эффектов глобальной мобильности в XVII веке. Ничто не указывало на неизбежность распространения табакокурения по всему миру, но это произошло. Курильщик-небожитель на делфтской тарелке открывает нам еще одну дверь, и через нее мы вернемся в мир, каким он стал в XVII веке.

Именно в Пекин отправлялись все образованные молодые люди Китая, чтобы заработать себе репутацию и состояние. Холодный зимой, покрытый монгольской пылью весной, выжженный летом, приятный только осенью, город тем не менее был резиденцией императора и центром власти. В его экзаменационных залах самые честолюбивые соискатели проходили через сложную экзаменационную систему, чтобы поступить на государственную службу. Быстрого продвижения по карьерной лестнице никто не обещал. Каждый кандидат начинал с нижней ступени в своем родном уезде лишь очень немногие достигали высшей степени «имперского ученого», и еще меньшее число принимали на службу при дворе. Принадлежность к родовитой семье помогала в подготовке к нелегкому испытанию, но семья уже не могла ни на что повлиять, когда соискатель заходил в экзаменационную комнату, где три дня подряд выполнял письменные задания. — если только семья не была знакома с экзаменатором, которого можно подкупить, но это считалось тяжким преступлением, да и организовать взятку было делом нелегким. Принадлежность к семье обладателей ученой степени подразумевала наличие социальных навыков и политических связей. Соискателю, успешно сдавшему экзамен, это помогало получить достойную должность в столице, а не отправляться в провинцию и потом пробивать себе путь обратно в центр. Подъем по экзаменационной лестнице, ведущей в Пекин, был пугающе крутым. Но и переход с должности окружного судьи на должность в столице был почти таким же трудным, и мало кому из судей удавалось его осуществить.