Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти

Янь Шикунь происходил из хорошей семьи, но сдал экзамены на ученую степень только в 1631 году, когда ему было уже за тридцать. Семейные связи позволили ему наверстать упущенное. Янь был направлен прямиком в Академию Хань-линь, школу управления и императорскую канцелярию в Пекине, и дослужился до поста вице-министра обрядов. Он получил желанную должность наставника наследника престола, когда принц достиг совершеннолетия в 1637 году, а в 1640-х годах стал советником принца. Император покончил с собой, когда в апреле 1644 года Пекин захватили повстанцы, за несколько коротких недель до вторжения маньчжуров. Законный наследник, находившийся под влиянием иезуитов, направил папе римскому отчаянную просьбу послать армию, чтобы изгнать маньчжуров из Китая, но что папа мог поделать, находясь на расстоянии в полмира?

Янь не был исключительной фигурой в истории династии. Один из многих компетентных чиновников, поднявшихся не выше уровня вице-министра, он не фигурирует в официальных хрониках того периода. Внимание некоторых историков он привлек благодаря сборнику коротких анекдотов о столичной жизни в последнее десятилетие правления династии Мин. В 1643 году он закончил рукопись «Собрания сочинений из Нефритового зала». Это был не самый удачный год для публикации книги. Годом ранее по северному Китаю прокатилась массовая эпидемия, а годом позже повстанцы захватили столицу и свергли династию. Вот почему сегодня эта книга — настоящий раритет. Янь не предполагал, что династия Мин падет, но знал, что в империи неспокойно. Его книга, как он говорит в своем предисловии, должна напомнить людям о том, какой была жизнь в столице, когда времена еще были хорошими.

В первой части «Собрания» Янь отмечает, что жители Пекина за последнее десятилетие столкнулись с парой незначительных перемен. Эти перемены были «на каждом углу», как он выразился, и они воспринимались как тревожные звонки. Во-первых, разносчики стали продавать пустынных рябков. Рябки не водились в окрестностях Пекина. Они обитали дальше на севере, вдоль южного края пустыни Гоби. По местным преданиям, эти птицы залетали так далеко на юг, только когда военные маневры на северной границе нарушали их естественную среду обитания. Яню рассказывали, что пустынные рябки появились в Пекине в 1632 году. Предприимчивые птицеловы ловили и продавали их. Появление рябков в Пекине могло быть признаком изменения погоды, поскольку 1632 год выдался влажным и дожди могли повлиять на перемещение птиц на юг. Но рябки стали свидетельством неспокойной обстановки на северной границе, где маньчжуры собирали свои войска для вторжения. Рябки в этом смысле сыграли роль канареек в угольной шахте. Никто не посмел бы произнести такие слова вслух, поскольку даже упоминания о возможности вторжения было достаточно для обвинения в государственной измене. Но все понимали, что на самом деле означала миграция рябков.

Вторым признаком того, что мир перевернулся с ног на голову, стало появление табачных лавок. В 1597 году, когда родился Янь, никто в его родной провинции Шаньдун, расположенной к югу от Пекина, даже не пробовал табака. Да и мало кто из китайцев знал, что это такое. На юго-восточном побережье были курильщики, и табачный лист все-таки добрался до столицы, где он фигурирует в списке закупок для окружной администрации в 1596 году (по цене в два раза выше, чем корица или сера на пекинском рынке, и в семь раз дороже, чем жасминовый чай). К тому времени, когда Янь прибыл в Пекин для сдачи экзаменов в 1631 году, употребление «дымящегося ликера», как некоторые его называли, уже распространилось в столице. Янь относит появление табака в Пекине ко временам правления императора Тяньци, который взошел на престол в 1621 году и умер шесть лет спустя. Пекинские фермеры, пишет он, выращивают табак «последние двадцать лет».

Янь чувствовал, что должен объяснить читателю, как это странное растение оказалось в Пекине. Он начинает с того, что курение было неизвестно в Древнем Китае, поскольку в классических сочинениях оно не упоминается. Должно быть, явление пришло из-за границы. В столице курили в основном солдаты, которых перебросили на север для защиты границы от маньчжуров, поэтому Янь заподозрил южное происхождение табака. Спрос со стороны солдат побудил местных фермеров превратить свои поля в табачные плантации, на которых они зарабатывали в десять раз больше, чем если бы выращивали зерно. При таком изобилии табака жители Пекина постепенно приобщились к курению. Эти перемены в конце концов привлекли внимание императора Чунчжэня. Он был недоволен тем, что фермеры отказывались от зерна в пользу табака, это могло пагубно сказаться на запасах продовольствия в столичном регионе. В 1639 году император издал указ, согласно которому любой, кого поймают за продажей табака в столице, будет обезглавлен. Официально табакокурение — это пустая трата времени, здоровья и денег, но местные жители (и здесь Янь рассказывает то, о чем умалчивали правительственные источники) сочли запрет чрезмерным.

В то время курение обозначалось стандартным выражением cbiyan, «поедание дыма». (Сегодня это ebon уап, «всасывание дыма».) Беда в том, что фраза cbiyan схожа по звучанию с фразой «поедание столицы». Слово уап означает «дым», но уап, написанное другим иероглифом, — древнее название региона Пекина. Именно «поеданием Пекина» угрожали в этот самый момент маньчжурские воины и крестьянские повстанцы. Так что даже безобидное упоминание о курении могло быть расценено как распространение слухов представителями «пятой колонны», которые стремились уничтожить династию. Если бы Янь узнал, что маньчжуры — заядлые курильщики, до того, как северные китайцы пристрастились к этой привычке, это только укрепило бы доводы против курения.

Первое известное дело, связанное с новым запретом, поступило в пекинские суды через год после издания императорского указа, в 1640 году. Студент из юго-восточной провинции Фуцзянь приехал в Пекин, чтобы сдать национальные экзамены, в сопровождении своего слуги. Слуга, видимо, чтобы помочь своему хозяину свести концы с концами вдали от дома, продал на улице немного табака, который они привезли с собой, и вскоре был арестован. Приговор вынесли однозначный: обезглавливание. Решение суда направили на одобрение императору Чунчжэню, и тот подтвердил вердикт — бедняга стал первой жертвой нового сурового закона. Приговор вызвал недовольство среди жителей Пекина. Военному генерал-губернатору региона потребовалось два года, чтобы добиться отмены запрета в начале 1642 года. Когда в том же году Янь вернулся в столицу после непродолжительного отсутствия, табак продавался повсеместно, и то, что раньше было экзотическим обычаем, больше не считалось странным.

Генерал-губернатор всего лишь проявил благоразумие. Слуги из Фуцзяни его не интересовали, но вот солдаты — другое дело, а солдатам нравилось дымить. Они верили, что курение помогает им защититься от холода и сырости. Зачем подрывать их моральный дух, отбирая у них это профилактическое средство? Слухи о том, что двор наложил запрет из опасения подстрекательства к мятежу, были живучи, и у жителей столицы были основания бояться повстанцев, маньчжуров и эпидемии. Диковинная новинка, табак каким-то образом был связан с переменами, с которыми, по мнению большинства, они не могли справиться. Так оно и было на самом деле, хотя и не совсем так, как предполагали жители Пекина. Чтобы увидеть полную картину, следует взглянуть на мир в целом.

Представьте еще раз мир XVII века как сеть Индры, которая, подобно паутине, постоянно разрастается, выбрасывая новые нити из каждого узла, повторяя каждое сплетение снова и снова. Плотность нитей увеличивалась, паутина становилась все более протяженной, запутанной и сложной, но в то же время более цельной. Много пауков-ткачей участвовали в процессе, и сотканная ими паутина опутывала мир неравномерно. Некоторые места были предпочтительнее с учетом того, где они располагались, что там производили и что туда привозили. Другие места строили укрепления и вводили запреты, чтобы изолировать себя от паутины. Тем не менее она росла и распространялась везде вместе с людьми, которые перемещались, завоевывали территории или торговали, — что и происходило в первой половине XVII века быстрее, чем когда-либо прежде.