Башни Латераны 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

Лео лежал с закрытыми глазами. Не спал — ждал. Он слышал, как Кабан ворочается в своём гамаке. Слышал его дыхание — тяжёлое, злое. Прошёл час. Может, два — в темноте время тянулось иначе. Храп стал ровнее, глубже. Трюм спал.

Шорох.

Едва слышный — скрип верёвок, шелест ткани. Кто-то выбирался из гамака. Тяжёлый, грузный. Старался двигаться тихо, но половицы всё равно поскрипывали под весом.

Лео приоткрыл глаза, прислушался. Улыбнулся своим мыслям. Наконец-то можно не гадать, правильно ли он поступает, верно ли он сделал выбор и какого черта он тут вообще делает. Наконец он может заняться делом, зная, что это единственный возможный выбор.

Тень. Большая, сгорбленная. Двигалась между рядами гамаков, осторожно переступая через спящих. Лео нащупал рукоять короткого ножа. В трюме будет неудобно… но если этот идиот решит напасть на него ночью…

Тень прошла мимо — к лестнице. К люку.

Лео лежал неподвижно, считая удары сердца и не веря в свою удачу. Этот парень идиот.

Потом он бесшумно скользнул из гамака.

Его ноги коснулись мокрых досок. Он замер на мгновение, прислушиваясь. Никто не проснулся. Мартен лежал на боку, лицом к переборке — но дышал слишком ровно.

Лео двинулся к лестнице.

Люк был приоткрыт — Кабан не стал закрывать за собой. Лео поднялся по ступеням, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть. Высунул голову наружу.

Палуба была пуста. Вахтенный дремал на носу, привалившись к бухте каната — Лео видел его силуэт на фоне звёздного неба. Луна пряталась за облаками, и тени лежали густые, чёрные.

Кабан стоял у правого борта, спиной к люку. Справлял нужду за борт — журчание едва слышно за плеском волн. Он что-то бормотал себе под нос, и Лео разобрал: «…Виконт сраный… покажу ему… завтра…»

Лео двигался как тень. Как учил когда-то Бринк Кожан: «Не крадись — плыви. Земля тебя держит, не ты её». Босые ноги на мокрых досках, перенос веса с пятки на носок, ни звука, ни шороха. В книгах что читала Беатриче в такие моменты герои обожали монологи — чтобы жертва поняла за что и что именно с ними будет. Но это не книга.

Он возникает за спиной у Кабана, одним движением зажимает ему рот и тут же — вонзает нож в спину, туда, где расположена правая почка. Кабана выгибает, вытягивает в спазме. Лео знал, что сейчас можно уже отнять руку от рта — он все равно уже не крикнет.

Толчок.

Всплеск.

Негромкий, почти неслышный за шумом волн. Лео отступил от фальшборта, скользнул обратно к люку. Вахтенный на носу даже не шевельнулся — спал крепко, пьяная скотина.

Через минуту Лео уже лежал в своём гамаке, глядя в темноту. На душе было хорошо. Никаких вопросов. Он закрыл глаза и уснул крепким сном без сновидений.

Утро началось с крика.

— Построение! Все наверх! Живо, ублюдки!

Голос Шпанглера резал уши, как ржавый нож. Рекруты выбирались из гамаков, сонные, помятые, спотыкаясь друг о друга. Лео поднялся вместе со всеми — лицо спокойное, движения неторопливые.

На палубе было холодно. Ветер нёс солёные брызги, небо хмурилось серыми тучами. «Марта» шла под всеми парусами, и берег давно исчез за горизонтом.

Рекрутов выстроили вдоль левого борта. Шпанглер шёл вдоль строя, пересчитывая головы, и лицо его было мрачнее тучи.

— … тридцать девять, сорок, сорок один… — он остановился, нахмурился. Пересчитал снова. — Сорок один. Где сорок второй?

Молчание.

— Я спрашиваю — где сорок второй⁈ Штоссер! Бруно Штоссер! Где этот боров⁈

Люди переглядывались, пожимали плечами. Никто не знал. Никто не видел.

На корме появился лейтенант Дитрих — застёгнутый на все пуговицы, с лицом, вырезанным из камня. За ним шёл капитан корабля, седой и обветренный.

— Что случилось? — спросил Дитрих.

— Не хватает одного, герр лейтенант. Штоссер. Здоровый такой, из деревни…

— Я помню, кто такой Штоссер. — Дитрих оглядел строй. — Когда его видели в последний раз?

Молчание.

— Вечером, — подал голос кто-то. — На ужине был. Потом… не знаю. Спали все.

— Вахтенный! — рявкнул капитан. — Матрос Греве!

Вахтенный — тот самый, что дремал ночью на носу — выступил вперёд. Лицо бледное, глаза бегают.

— Я… господин капитан… я не…

— Кто-нибудь поднимался на палубу ночью?

— Н-нет, господин капитан. То есть… я не видел. Я… — он сглотнул. — Я, может, задремал на минуту…

— На минуту, — процедил капитан. Повернулся к Дитриху. — Человек за бортом, герр лейтенант. Другого объяснения нет.

Дитрих кивнул. Прошёлся вдоль строя, глядя в лица. Остановился напротив Лео.

— Дейн Конте.

— Герр лейтенант.

— Вы не можете пролить свет на внезапное исчезновение рекрута Штоссера?

— Никак нет, герр лейтенант.

Пауза. Дитрих смотрел на него — долго, пристально. Лео смотрел в ответ.

— Кто-нибудь что-нибудь видел? — спросил Дитрих, не отводя взгляда от Лео. — Слышал?

Молчание.

Мартен стоял через двух человек от Лео. Лицо непроницаемое. Руки сложены за спиной.

Никко — бледный, трясущийся — смотрел в палубу.

— Хорошо, — сказал Дитрих наконец. — Вахтенный Греве — десять плетей за сон на посту. Остальным — урок. На палубу без приказа не подниматься. Ночью — тем более. Море, — он обвёл взглядом рекрутов, — не прощает глупости. Разойтись!

Исполняя команду, Лео заметил несколько взглядов. На него смотрели, когда думали, что он не видит, а когда встречались с ним взглядом — поспешно отводили глаза.

Глава 7

Кессельхафен встретил их дождём. Мелким, холодным, въедливым — он сёк лицо, забирался под одежду, превращал всё вокруг в серую мокрую кашу. «Чёрная Марта» втянулась в гавань на рассвете, когда небо едва посветлело, и Лео, стоя у борта вместе с другими, смотрел на берег.

Порт был огромен. Десятки причалов тянулись вдоль берега, как пальцы гигантской руки. У каждого стояли корабли — такие же пузатые каракки, как «Марта», галеры с убранными вёслами, баржи с низкой осадкой. Разгружали, загружали, орали, тащили. Муравейник. Человеческий муравейник, работающий без остановки.

За портом поднимались стены — не городские, ниже и толще, с приземистыми башнями. А за стенами…

— Это что, всё — лагерь? — прошептал Никко рядом.

Лео не ответил. Смотрел.

За стенами, насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток. Сотни. Тысячи. Серые, бурые, грязно-белые — они покрывали холмы, как язвы на теле земли. Между ними двигались люди — крошечные с такого расстояния, как муравьи. Дымы поднимались от костров и полевых кухонь, и ветер нёс запах — дым, навоз, человеческий пот, что-то кислое, что-то гнилое.

— Котёл, — сказал Мартен, встав рядом. — Так его называют. Сюда вливают, оттуда выливают. Кто сварится — того на корм воронам.

— Бывал здесь?

— Не здесь… — Мартен сплюнул за борт: — но… везде одинаково.

Выгрузка заняла два часа. Их гнали по сходне, строили на пирсе, пересчитывали, снова строили. Дождь не прекращался. Лео стоял в строю, чувствуя, как вода стекает по спине, и смотрел на офицеров, которые принимали пополнение.

Лейтенант Дитрих был здесь — передавал бумаги какому-то толстому интенданту, что-то объяснял, показывал на строй. Интендант кивал, делал пометки в своих списках, и его перо скрипело даже сквозь шум дождя.

— Сорок один, — услышал Лео через шум дождя. — Было сорок два.

— Один за бортом, — ответил Дитрих ровно. — Ночью. Несчастный случай.

— Бывает, — интендант пожал плечами и черкнул что-то в бумагах. — Сорок один, принято. Четвёртая рота, третий взвод. Капрал Вейс проводит.

Дитрих кивнул и пошёл прочь, но на секунду задержался, обернулся. Его взгляд скользнул по строю и остановился на Лео. Секунда — не больше. Потом он отвернулся и исчез в пелене дождя.

— Четвёртая рота! — заорал капрал Вейс, низкорослый, кривоногий, с голосом, который резал уши как ржавая пила. — За мной! Строем! Кто отстанет — пожалеет, что родился!