Матабар VIII (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

Нет. Все же, посреди пыльного заброшенного архива, Арди остался не совсем один. Компанию ему составлял вопрос, который Ард старательно откладывал весь день, но который теперь опирался на потрескавшийся дверной косяк и поглядывал на него с некоторой ехидцей.

Не взорвет ли Ард половину Арены, когда поднимет тумблер подачи питания?

Расчеты утверждали, что нет. Расчеты утверждали, что суммарная нагрузка на генераторы составит всего сорок два процента от их максимальной мощности; что система Хранилищ выровнена с точностью до второго знака, и что Входящий блок на сцене способен захватить звуковой сигнал в радиусе четырех метров без потери качества.

Расчеты утверждали…

А интуиция — та самая, которая дергала его за рукав каждый раз, когда он садился за руль «Деркса», — интуиция пока еще молчала. И, наверное, это можно было счесть за вполне хороший знак. Потому что когда интуиция молчала, это обычно означало, что Ардан сделал все правильно.

Ударение на слово — «о бычно».

Наконец в окне показался Джон. Маленькая, темная фигурка, семенящая по земле Арены к отмеченной белым кругом точке, где из утоптанного грунта торчал кабель и стоял Входящий блок с подключенным к нему микрофоном на длинной стойке. Джон дошел до точки, наклонил к себе плечо микрофона и, повернувшись к каморке, помахал рукой.

Ардан вздохнул — ему требовался какой-нибудь сигнал. Надо бы в будущем добавить световой модуль — Лей-лампу на длинном шесте, которую можно включать и выключать из каморки, подавая команды.

Хотя…

Ард тут же мысленно добавил эту строку в свой и без того бесконечный список доработок, и тут же мысленно вычеркнул. В туманную погоду, а туманы здесь, у залива, случались через день, слабый свет не пробьет и до середины Арены, а сильный ослепит зрителей. Нужно что-то другое. Может звуковой сигнал.

Или… позже.

Это все мысли завтрашнего дня.

Сейчас — испытание.

Арди стукнул посохом о пол и, направив его в окно, выпустил «Искры». Россыпь голубоватых огоньков, безобидных, декоративных, которые веером рассыпались над Ареной и медленно опустились, угасая в сырой земле. Джон правильно понял импровизированный сигнал. Его фигурка выпрямилась, он поднес микрофон ближе к лицу и начал говорить.

Ард не услышал ни звука. Только видел, как шевелятся губы. Далеко, мелко, и едва различимо.

Юноша положил ладонь на тумблер общего питания. Латунь отозвалась холодным металлом. Ард немного выждал. Одну секунду, две, и поднял рукоять.

Генераторы внизу загудели. Арди ощутил это не столько ушами, сколько подошвами, в которые, через пол, била легкая вибрация. Датчики на пульте ожили. Стрелки дрогнули и поползли вверх, каждая к своей отметке. Ард быстро пробежался взглядом по ряду: все сектора находились в зеленой зоне.

Еще раз убедившись в показателях, юноша поднял тумблер магистрали. А затем тумблер Входящего блока.

— … проверка, раз, два, три, проверка… Ард, ты меня слышишь? Раз, два…

Голос Джона Бролида, негромкий, чуть дрожащий, с характерной хрипотцой, звучал отовсюду. Не из одной точки, не из двух, а отовсюду — со стен, с трибун, даже словно из воздуха. Все Хранилища воспроизводили его одновременно, и звук не двоился, не расслаивался, и не гудел. Он просто… звучал. Ровный, чистый, будто Джон стоял не в сотнях метров на земле Арены, а прямо здесь, в каморке, рядом с Ардом.

— … если ты меня слышишь, дай знак, потому что я себя слышу, Ард! О Свет! Я себя слышу! Вечные Ангелы, я себя слышу!

Ард выпустил еще одну россыпь «Искр». И позволил себе улыбнуться.

* * *

Двадцать тысяч человек. Они заполнили трибуны от первого ряда до последнего, и Арена, привыкшая за полвека к тишине и пустоте, вздрогнула и ожила, как старик, которого растолкали от долгого сна. Лей-фонари, расставленные по периметру, заливали чашу мягким золотистым светом, и в этом свете двадцать тысяч лиц выглядели такими теплыми. Наполненными жизнью в ее самом ярком проявлении. Будто подсвеченные изнутри.

Вечерний воздух неподвижной вуалью опустился на головы и плечи зрителей. Ни пока еще промозглого ветра, цеплявшегося за остатки зимы, отказываясь признавать приближающуюся весну. Ни тумана — глашатая тающих льдов. И над Ареной, в темно-синем небе, зажглись первые звезды. Они даже сияли. Где-то там. По ту сторону непроглядного мрака, вызванного световым загрязнением сияющей Метрополии.

А внизу, на сцене — круглой деревянной площадке, выстроенной плотниками Джона за неделю, — кружилась Тесс.

В зеленом платье. Длинном, струящемся жидким изумрудом, с открытыми плечами и высоким разрезом, из-под которого мелькала белая кожа, когда Тесс двигалась. Ее волосы — темно-рыжие, будто выкованные из меди — были убраны в высокую прическу, открывая шею и тонкие ключицы. А на самой шее тонкая цепочка с кулоном, который Ард подарил ей за пару дней до концерта. Кулон блестел в свете фонарей, и казалось, что на груди у Тесс горит маленькая звезда. Единственная на всем погасшем небосклоне.

За ней, полукругом, расположились ее друзья-музыканты. Они играли и звук плыл над Ареной. Плыл, а не летел рассерженным ястребом, не бил копытом безумной лошади, и не грохотал двигателем казенного «Деркса». Именно плыл. Каждая нота добиралась до последнего ряда с той же нежностью, с которой покидала струну или саксофон.

Тесс пела.

О Кошке.

И двадцать тысяч человек замерли. Ни шепота, ни кашля, ни шороха. Только голос Тесс — чистый, глубокий, с той едва уловимой хрипотцой на нижних нотах, которая делала его таким живым и настоящим. Ее Голос поднимался к небу и возвращался обратно, отраженный спрятанной в Хранилищах магией, и каждый человек на каждом ряду слышал его так, будто Тесс пела только для него.

Ард стоял в каморке, за пультом. Левая рука покоилась на тумблерах, а правая — на краю стола. То и дело он отрывался от выступления, чтобы проверить показатели на датчиках. Стрелки порой подрагивали. Плавно, ритмично, словно спеша пуститься в пляс следом за лившейся над Ареной музыкой.

На припеве, когда Тесс брала верхнюю ноту, стрелки чуть подскакивали, и Ард, не отрывая взгляда, едва заметно опускал тумблеры двух ближайших к сцене узлов Хранилищ, чтобы избежать перегрузки. Затем поднимал обратно. Опускал. Снова поднимал обратно. Его руки, в какой-то момент, начали выполнять операции почти автоматически. Как у музыканта, который больше не думает о пальцах.

А взгляд… Взгляд все чаще смотрел на Тесс.

На то, как сверкают ее зеленые глаза в свете фонарей — не отраженным блеском, а своим собственным, идущим откуда-то изнутри. На то, как светится ее кожа — бледная, почти фарфоровая, на фоне зеленого платья. На то, как она двигается по сцене. Не ходит, а словно плавно перетекает из одного положения в другое, и каждое её движение попадает в музыку, и каждый жест — рука, поднятая к небу, поворот головы, шаг в сторону — кажется единственно возможным, единственно правильным.

Смотрел на то, как она лучится. Не счастьем даже, а чем-то другим. Чем-то, для чего Ард, при всех десятках прочитанных томов о Звездной магии, свитков и книг Атта’нха, не знал названия.

Тесс допела предпоследний куплет. Саксофон подхватил мелодию. Тонкую, чуть печальную, и совсем не кошачью. Тесс закрыла глаза, вдохнула — Ард видел, как поднялась её грудь, — и начала припев. Ее голос зазвенел, поднялся над головами, наполнил собой всю Арену от земли до самых спрятавшихся звезд, и двадцать тысяч человек вдохнули вместе с ней.

Ард чуть опустил тумблер четырнадцатого сектора. Стрелка вернулась в зеленую зону.

Он улыбнулся.

В этот момент он совсем не думал о приближающейся гонке. Не думал о том, что через несколько недель ему предстоит отправиться на север Империи — в очередное приключение, которое он не выбирал. Не думал о Кукловодах, о Полковнике, о химерах и мутантах, об аптечном картеле и патентах, о «Дерксе» и о сцеплении, о накопителях, о Конгрессе и маленьких людях, чьи жизни решают те, кто тычет своим пальцем в карту.