Башни Латераны 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

Она попыталась пошевелиться и сразу поняла, что скована в своих движениях. Руки были прижаты к бокам, не связаны, просто некуда было их двигать. Слева — гладкая холодная стена, справа — такая же. Она попыталась согнуть локти, но они тут же упёрлись в камень с обеих сторон. Ноги тоже были вытянуты, ступни касались чего-то твёрдого впереди — ещё одной стены, или дна, она не могла понять.

Беатриче подняла ладонь — всего на несколько дюймов, больше пространства не было — и коснулась пальцами холодной поверхности над своим лицом. Гладкая, отполированная, близко. Слишком близко. Она провела ладонью вдоль этой поверхности, нащупывая края, но их не было — камень уходил в стороны, замыкая пространство вокруг неё в тесный, душный ящик.

Саркофаг. Слово пришло само, как удар тупым предметом по затылку. Она лежала в саркофаге.

Сердце рванулось, забилось часто и панически, кровь застучала в ушах. Она дёрнулась — не думая, чисто рефлекторно — попыталась сесть, и лоб с размаху ударился о камень над головой. Боль вспыхнула острой вспышкой, перед глазами заплясали красные звёздочки, хотя темнота вокруг не изменилась ни на йоту.

Она попыталась ещё раз, на этот раз не садясь, а просто толкая крышку ладонями. Упёрлась изо всех сил, напрягла руки, плечи, всё тело, пытаясь сдвинуть камень хотя бы на палец. Ничего не вышло. Крышка не шелохнулась, лежала на месте тяжёлая и равнодушная, как весь мир над ней.

Беатриче попыталась крикнуть. Голос вырвался хриплый, слабый, умер сразу, проглоченный камнем без всякого эха. Она крикнула ещё раз, громче, но звук снова растворился в темноте, как будто его и не было. Горло саднило, во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.

— Лео! — имя сорвалось с губ само, она не думала о нём, просто выкрикнула первое, что пришло в голову, как тонущий кричит что угодно, лишь бы кто-то услышал.

Тишина. Только её собственное дыхание — частое, рваное, и стук сердца, громкий и настойчивый, как барабанная дробь перед казнью.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Разницы не было. Темнота оставалась абсолютной.

Нужно думать. Нужно вспомнить, что случилось. Кладбище. Усыпальница де Маркетти. Лео сказал: «Помоги открыть саркофаг». Она помогла, они сдвинули крышку, она наклонилась, заглядывая внутрь — и тогда пришла боль. Острая, режущая, между рёбер, знакомое ощущение холодной стали, входящей в тело. Нож. Он ударил её ножом.

Она попыталась вспомнить, что было дальше, но после боли была только пустота. Провал в памяти, как сон без сновидений, как падение в колодец без дна. А потом — пробуждение здесь, в темноте, в этом каменном ящике.

Значит, она не умерла? Но почему тогда она здесь? Штилл ударил её, положил в саркофаг, закрыл крышку и ушёл. Он думал, что она умерла. Или… знал, что не умерла? Нет, он не мог знать. Если Лео «Нож» Штилл кого-то убивал, то он делал это наверняка. Нож вошел под лопатку, сзади, между ребер. В сердце.

Воздух становился всё тяжелее с каждым вдохом. Беатриче попыталась дышать медленнее, размереннее, экономя кислород, но паника заставляла ее глотать воздух. Грудь вздымалась быстро, судорожно, лёгкие жадно хватали последние остатки воздуха, который ещё оставался в саркофаге. Сколько его тут было? На сколько ей хватит?

Она снова толкнула крышку, сильнее, изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Ладони заскользили по гладкой поверхности, ногти скребнули по камню, оставляя белые царапины на коже пальцев. Беатриче попыталась повернуться на бок, найти хоть какое-то пространство для манёвра, но плечи упёрлись в стенки, бёдра зажало, и она только извивалась, как червяк в слишком узкой банке, не добившись ничего, кроме новых ушибов.

Это не ловушка — это могила. Её положили сюда, чтобы она умерла. Но она не умерла. Почему?

Беатриче попыталась вспомнить то ощущение — удар ножа, боль, острую и жгучую, как раскалённое железо. Но после боли не было ничего из того, что должно быть. Не было агонии, не было крови, заливающей горло, не было холода, ползущего по жилам. Только темнота, а потом — пробуждение.

Что со мной не так? Вопрос пришёл сам собой, тихий и страшный, как шёпот мертвеца. Паника куда-то ушла, она вдруг стала совершенно спокойной и даже тот факт что сейчас она была замурована в каменном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти — не трогал ее за живое. Она же уже мертва… по крайней мере была.

Она вспомнила последнюю ночь перед этим. Лео смотрел на неё иначе — как на чужую, как на что-то, что притворяется. Нокс шипел, прижимал уши и смотрел на неё жёлтыми глазами, полными недоверия. Лоренцо, её брат, избегал её, уходил в другую комнату, когда она входила. Татуировка под мышкой — Лео сказал, что видит её, но сама Беатриче, как ни пыталась разглядеть в тусклом свете, ничего не увидела. Была ли она там на самом деле, или он просто сказал это, проверяя её реакцию?

Кто я? Беатриче Гримани. Ослепительная Беа. Сестра Лоренцо Костолома. Девушка, которая вырезала глаза врагам и смеялась, когда те кричали от боли. Но так ли это на самом деле?

Она попыталась вспомнить что-то конкретное, что-то чёткое — до Тарга, до корабля, до всего этого. Первое воспоминание в ее жизни — она открывает глаза и видит его обеспокоенное лицо. Тогда он смотрел на нее со страхом и надеждой, совсем не так как в последний раз — холодно и отстраненно. Он сказал, что ее зовут Беатриче Гримани и что она — его товарищ и друг. Что они «откусили больше, чем смогли прожевать» и что этот придурок Альвизе снова втравил их в передрягу, хоть о покойных ничего кроме хорошего не говорят. И что Альвизе жалко, но нужно бежать. Бежать до самого Тарга, а там — прятаться.

Потом ему пришлось все объяснять, потому что она ничего не помнила. Он сказал, что у нее потеря памяти, что она пережила слишком много или это остаточный эффект от Пелены Майи, заклинания отца Северина, но она потом обязательно вспомнит.

Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…

Кто я такая?

Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?

Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые — хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.

— … пожалуйста…

Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.

Она закрыла глаза — или открыла, уже не было разницы — и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.

Прости, Лео. За что — она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?

Я правда думала, что я — это я. Но ты был прав.

Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.

Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее — лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.

Может быть, я никогда и не была настоящей.

Последняя мысль.

Потом — темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.

Так она умерла в первый раз.

Темнота. Темнота и тишина — вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону — как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше — крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…