Башни Латераны 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

Если человек не сознается на третьей степени воздействия, то скорее всего он ничего и не знает.

Он перевернул лист.

'Заключение мага-тестировщика брата Освальда.

Проведено стандартное тестирование на наличие магического дара.

Результат: отрицательный.

Следов некромантии: не обнаружено.

Следов магического воздействия: не обнаружено.

Заключение: ложное признание.

Рекомендация: передать магистрату для вынесения приговора по статье о ложном свидетельстве.'

Герхард закрыл папку и устало потер виски. Покачал головой. Откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло — старое, рассохшееся, как и всё в этом монастыре. Потолок над ним был в пятнах сырости — жёлтых, расползающихся, как старые синяки. В углу, за стеллажом, шуршала мышь.

Снова ударил колокол. Второй раз. Он опаздывал на службу.

Ну и ладно.

Девка пришла сама. Призналась в некромантии. Выдержала допрос с пристрастием — третью степень, это не шутки. Не отреклась. И при этом — никакого дара.

Зачем она призналась, оговорила сама себя? Он знал зачем. За двадцать два года научился читать между строк. Научился видеть то, чего нет в протоколах.

Чтобы кого-то прикрыть. Штилл. Пока они возились с девкой, пока допрашивали, тестировали, оформляли бумаги — настоящий некромант ушёл. Растворился в Тарге, как соль в воде. Или вообще уехал.

Герхард потёр подбородок. Щетина скребла пальцы — забыл побриться. Второй день уже. Брат-келарь делал ему замечание за завтраком, намекал на устав. Герхард послал его к Триаде — мысленно, конечно. Вслух нельзя.

И что с ней сделали потом?

Он полез в папку снова. Нашёл.

«Решение: клеймо за ложное свидетельство. Передана магистрату Тарга для отправки на королевские рудники.»

Рудники. Каторга Гартмана. Туда отправляли тех, кого не за что было жечь, но и отпускать нельзя. Соляные копи, медные шахты, каменоломни. Год-два — и готово. Кашель, кровь, безымянная могила.

Ашкенка. Двадцать лет. Оговорила себя и попала на каторгу. Он вздохнул. Достал чистый лист — последний из стопки, нужно бы затребовать ещё. Обмакнул перо. Чернила загустели от холода, пришлось подышать на чернильницу.

Два запроса. Первый — информатору в Тарге, старому Клаусу, который держал лавку скобяных товаров у Восточных ворот и знал всё обо всех за умеренную плату.

«Всё о таверне „Королевская Жаба“. Владелец, постояльцы. Особенно — Леонардо Штилл. Где сейчас, куда уехал, с кем связан.»

Второй — в магистрат.

«Запрос о местонахождении каторжанки Тавриды, ашкенки, клеймёной по статье о ложном свидетельстве. Этап, место назначения, текущий статус.»

Он запечатал письма воском. Печать монастыря — святой Бернар с посохом, наполовину стёршийся. Нужно бы новую заказать. Уже три года как нужно.

В дверь постучали. Послушник — тощий, с прыщавым лицом.

— Брат Герхард, служба…

— Знаю. — Он сунул письма мальчишке. — Отправь. Голубями. Срочно.

Послушник кивнул и исчез.

Герхард остался один.

За окном темнело. Дождь не прекращался — монотонный, бесконечный, как его служба. Из кухни всё ещё тянуло гороховой похлёбкой.

Он потёр ногу — машинально, бесполезно. Боль не уходила. Надо спускаться вниз, в трапезную…

Похлёбка была именно такой, как он ожидал. Горох. Репа. Вода. Немного соли — брат Августин в этом месяце расщедрился. Герхард сидел в трапезной, за длинным дубовым столом, отполированным локтями поколений монахов, и медленно жевал. Не потому, что разваренный горох или репа нуждались в пережевывании. Потому что так положено.

Вокруг — два десятка братьев. Жевали молча, как устав велит. Только стук ложек о миски, только шарканье сандалий по каменному полу, только дождь за окнами — всё тот же, бесконечный. Брат Августин сидел во главе стола, довольный как кот. Смотрел, как едят его варево. Герхард поймал его взгляд, кивнул. Повар расплылся в улыбке.

Триада, дай мне сил.

Он доел. Встал. Нога стрельнула болью — резко, коротко, как напоминание. Доковылял до выхода, чувствуя спиной взгляд брата-келаря. Да, он небрит. Да, он пропустил службу. Нет, ему не стыдно.

Три года. Всего три года.

Келья встретила его холодом и темнотой.

Маленькая, узкая — кровать, стол, стул, распятие на стене. Окно забрано промасленной бумагой, сквозь которую сочился серый свет умирающего дня. Пахло сыростью и чем-то кислым — то ли мышами, то ли старым деревом.

Герхард зажёг свечу. Достал из-под кровати корыто — медное, помятое, с вмятиной на боку. Наполнил его из кувшина, стоявшего у печки. Вода была тёплой — брат Мартин, послушник, приставленный к нему для мелких услуг, позаботился. Хороший мальчик. Не забывает.

Он добавил в воду горсть сушёной ивовой коры из мешочка на поясе. Размешал. Запах — горький, травяной — поплыл по комнате. Сел на край кровати, задрал рясу, опустил ногу в корыто. Герхард откинулся на тощую подушку. Закрыл глаза. Через некоторое время боль отпустит… обязательно отпустит, должна отпустить. И… вино. Он забыл вино.

Открыл глаза. Потянулся к столу — там стоял кувшинчик, заботливо прикрытый тряпицей. Ещё тёплый. Брат Мартин. Точно хороший мальчик. Надо бы ему что-нибудь… что-нибудь… потом. Завтра.

Он налил вино в глиняную кружку. Отпил. Мёд и пряности, тепло, растекающееся по груди. Хорошо. Почти хорошо.

За окном шумел дождь. Свеча потрескивала. Нога размякала в тёплой воде.

Герхард думал о девчонке-ашкенке, которая хотела сгореть на костре — и получила рудники. О некроманте, который растворился в Тарге как призрак. О Томмазо Верди, который зачем-то интересуется этим делом лично. И какого черта сам Верди интересуется их захолустьем? Жил бы себе в теплом климате Альберрио среди всех этих виноградников и оливковых деревьев, подставляя солнцу свою коленку чтобы не болела… он же не молод уже. Такой же как и он сам… так почему ему спокойно не живется?

Мысль была вялой, ленивой. Вино делало своё дело. Веки тяжелели. Он допил кружку. Вытащил ногу из корыта, вытер полотенцем. Опухоль не спала, но боль угомонилась — до утра хватит. Задул свечу.

Темнота. Дождь. Запах ивовой коры и мёда. Он уснул быстро — как засыпают старые псы после долгого дня. Сны не пришли. Или он их не запомнил.

Дождь прекратился на третий день, ближе к вечеру. Герхард стоял у окна архива и смотрел, как последние капли срываются с карниза. Небо на западе порозовело — впервые за неделю. Где-то внизу, во дворе, брат Августин гремел вёдрами, собираясь доить монастырских коз. Обычный звук, привычный, почти успокаивающий. Нога сегодня болела меньше. То ли отвар помог, то ли давление упало вместе с дождём. Герхард не знал и знать не хотел. Главное — меньше болит. Остальное — философия для тех, кому нечем заняться.

Он вернулся к столу, где громоздились папки с делами за последний месяц. Рутина. Отчёты о проверках придорожных часовен. Жалоба от приходского священника из Нижней Ольхи — якобы местная травница сглазила корову старосты. Запрос из канцелярии епископа о количестве обращённых еретиков за квартал. Бумаги, бумаги, бумаги. Чернильные реки, в которых можно утонуть.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать очередной отчёт. Рука двигалась сама — за двадцать два года выработался почерк, который не требовал участия головы. Можно было думать о чём угодно. О том, что на ужин снова будет горох. О том, что сестра в Брюгге, наверное, уже решила, что он умер, раз не пишет. О том, что до конца службы на Севере осталось три года, и каждый из них будет тянуться как смола на морозе.

О девчонке-ашкенке на рудниках.

О некроманте, который где-то гуляет на свободе.

Перо царапало бумагу. За окном надсадно блеяли козы. Пахло чернилами и пылью.

Ответы пришли на четвёртый день после отправки запросов. Герхард как раз заканчивал завтрак — овсяная каша, жидкая, с комками, дело рук того же брата Августина — когда в трапезную заглянул прыщавый послушник. Потоптался у двери, поймал взгляд Герхарда, помахал рукой. В другой руке он держал два свёртка. Герхард отодвинул миску, поднялся. Нога сегодня вела себя прилично — только тихо ныла где-то на фоне, как далёкий колокол. Он забрал свёртки у мальчишки, кивнул вместо благодарности и пошёл наверх, в архив.