Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

И вот, наконец, мы «всей семьей» в кабинете у Щетинина.

«Смотри, Батька, у меня есть настоящий папа, ты мне никто, понял?» – думаю я, подняв подбородок.

Внезапно Пихал Метрович ссучивается, проявляет себя как реальная дрянь – ни с того ни с сего начинает на меня жаловаться! Что я непокорная и якобы агрессивная. Хватает меня за запястье и ловко его выворачивает, показывая папе мои чуть отросшие ногти.

– Вы понимаете, что мы занимаемся рукопашным боем… Ваша дочь может оцарапать лицеистов! – лицемерно негодует он.

Я вырываю руку. Противно, что он ко мне прикасается.

– Видите! – торжествующе замечает Щетинин.

– Вижу, вижу… – спокойно говорит отец.

Я молча сижу с прямой спиной. Кажется очень важным именно сейчас не горбиться.

– Слишком она у вас гордая! – продолжает Щетинин язвительно.

– В меня! – говорит папочка.

Почему-то все замолкают, и некоторое время царит моя любимая госпожа Пауза.

Только мама некстати замечает:

– Да и ты в молодости все время за это по роже получал…

– Получал! Сейчас поумнел… – даже без иронии комментирует отец.

Когда родители выводят меня в поселок, я начинаю плакать. Я знаю, мужчины не любят слезы, мой отец их тоже ненавидит. Но я не могу остановиться. Я рыдаю так, будто меня собрались принести в жертву, и, конечно, через какое-то время отец уходит, а за ним бежит и мамаша.

Я наконец остаюсь одна почти за пределами центра, но не трогаюсь с места. Деревянный стол, лавка, за спиной центр, впереди какие-то горы. Кажется, я впервые решила, что могу расслабиться и поныть. Даже магазин рядом меня совсем не интересует.

Такая слабачка – целый год в школе, а я могу только всхлипывать и повторять: «Я не хочу там учиться, не хочу!» Так проходит часа четыре.

Отец возвращается с прогулки, одна и та же картинка ему явно надоела. Он хлопает меня по плечу: «Я посмотрел. Нормальная школа. Давай, удачи!»

С матерью папа тоже не остается; ни Черное море, ни прочие привычные наслаждения ему не интересны. Брат провожает его до вагона и там тоже дает слабину:

– Папа! Забери меня в Питер!

– В Питер? – удивляется отец. – А на хрена ты мне там нужен?

Скорый поезд увозит его навстречу юной любовнице, друзьям и работе. А мы остаемся – неприкаянные и несчастные, каждый по-своему.

Мне-то хорошо, у меня хотя бы есть занятия, к тому же за год с лишним я все же привыкла к школе. Каково брату после такого унижения – подумать страшно. Мама тоже раздавлена. Она надеялась, батя проникнется. Как же.

«Уговори брата поступить в школу! – требует теперь мамаша. – Я на вас полжизни угробила… Люди по театрам, по музеям ходили, а я с вами тягалась по поликлиникам… То у одного сопли, то у второго… Водила вас в филармонию, в Русский музей, а толку от этого? Выросли хамами. Брат твой меня уже вымотал. Теперь мопед ему купи… откуда у меня деньги на мопед?»

Энергией мамаши можно свернуть горы, что окружают долину красоты. И действительно, вот и мой мелкий появляется в Текосе, такой смешной и непривычный, за этот год он так вымахал, выше меня теперь. Вертит головой туда-сюда, похож на воробышка. У нас нет времени толком пообщаться, да и не дают откровенничать. Жизнь в школе бурлит и бьет ключом. То его дернут на Рыбный стан (братик привозит мне оттуда чудо морское, засушенного морского конька), то я уезжаю работать, ведь снова наступило лето и начались сады: клубника, черешня, вишня…

Я прошу девочек в комнате присматривать за брательником, они ему нет-нет чаек вынесут потихоньку, если меня нет. Он успевает рассказать то, что я и без него знала. Что за месяц до окончания учебного года мамаша начала изводить Стаса особенно сильно. Что он не хотел уезжать, но она его выгнала. Что она сама купила ему билет на автобус и спровадила, пока брат был в своей обычной школе на уроках.

Когда он вернулся и не застал дома Стаса, то в самом деле чуть не придушил мамашу – поднял ее за горло в воздух, и она испугалась, орала как резаная и проклинала нас и нашего отца. Но брат проявил характер и все же заставил купить два билета на автобус до Анапы и «выбил инфу про бар», куда поехал Стас. Притащил мамашу в эту забегаловку, но Стас там уже не работал, да и работал ли он там вообще? Никто ничего толком сказать не мог, мамаша же только истерила.

«Потеряли мы Стасика!» – печально резюмировал мелкий. Я чуть не заплакала после этих слов, да и у брата глаза были на мокром месте. Стас был нашим настоящим другом: умным, веселым, ироничным, сильным.

Из-за этой гнетущей ситуации у меня пропало всякое желание жить и бороться. Это заметили и, подгадав момент, когда людей, которые за меня заступались, в центре не было, собрали круг девчат. На нем мне популярно объяснили, что я «не прохожу по полю» и что пора отправляться домой.

Стыдно вспомнить, но я даже плакала перед этими глупыми гарпиями и просила меня оставить… Пускай с ошибками, пускай с недочетами – но мы учились, и учились страстно. Я уже боялась того, что вне центра. Хоть мне и было там плохо, но я смирилась с жизнью в школе. Я знала, что мать начнет на меня орать, боялась ее криков и слез, не понимала, что делать дальше.

Позже я узнала, что заключенные, которые много лет пробыли в зоне, боятся выходить на волю. В тюрьме им все знакомо, а что делать на свободе – непонятно, часто их там никто и не ждет. Почему-то человеческая психика так по-дурацки устроена. Мы быстро привыкаем и к плохому, и к хорошему; все мы боимся завтрашнего дня.

Несколько часов я прождала у пасеки возле Красного дома, где жил Щетинин, его семья и несколько верных дивчин, чтобы с ним поговорить, но директор так и не вышел, наверное, неспроста. Значит, решение было принято однозначное и он не хотел со мной ничего обсуждать. Тогда я отправилась собирать вещи. Это заняло от силы минут пятнадцать.

В центре я прожила больше года, но меня никто не отвез к матери в Новороссийск, никого не интересовало, как я довезу вещи и живой ли доеду я до дома, денег на дорогу мне не дали, билет на автобус не купили. Свободных машин, сказали, тоже нет. Я попрощалась со своими немногочисленными друзьями, они помогли вынести вещи. Пообещала, что непременно буду писать письма, что буду по ним скучать.

Брат просил меня не уезжать, но я не могла ничего поделать, попросила лишь продержаться столько, сколько сможет. Он выдержал всего лишь три недели, зато продал свою старую школьную сумку мелкому якутенку аж за шестьсот рублей и на эти деньги приехал домой бухой как король.

Я так замутить не смекнула, глупая, и в шестнадцать лет оказалась со всем своим нехитрым скарбом на трассе одна без копейки денег. Хорошая штука автостоп, правда, и так славно, что на свете еще остались люди, чьи сердца не очерствели окончательно. И вот я уже смотрю на серую извивающуюся дорогу через лобовое стекло, по которому стекают капельки дождя. В машине тепло, даже душно. Негромко работает радио, водитель неразговорчив, что к лучшему. Мне есть о чем подумать по дороге домой.

Я все думаю о центре и о тех, кто там остался.

Странно, но я сейчас ничего не чувствую – ни облегчения, ни радости, ни горя, ни тревоги. Это придет со временем.

Щетинин уверял, что он построил Школу Радости, но он врал.

Мы, лицеисты, называли центр Школой Выживания, но мы ошибались.

Это была Школа Подвигов.

…Мне еще долго снились центр и Михаил Петрович Щетинин. Целую вечность было ощущение, что за мной следят, – настоящая паранойя. Я стала совсем тихой, не возражала мамаше, отвечала только: «Как ты хочешь, мамочка!» – о чем она всегда и мечтала.

Неожиданно мама вспомнила, что я училась в музыкальной школе, и задумала снова сделать из меня скрипачку. Трудно вспомнить программу, когда больше года вместо гамм и арпеджио чистишь картошку, режешь лук и работаешь на стройке, но нет ничего невозможного. И простенький концерт Вивальди вновь зазвучал под моими неловкими пальцами – «ми, ля-ля-ля, до-си-ля, до-си-ля…»