Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

– Кто здесь Сашка? – строго спросил Ритин папа.

Дед растерялся.

– Ну, я…

Мама Риты начала кричать, что посадит его, но отец оказался сообразительнее и остановил ее:

– Помолчи! А есть другой Саша? Помоложе?

– Есть! – обрадовался дед и провел их на кухню, где Саша расправлялся с борщом.

– Ты знаешь Риту?! – закричала ее мама на него.

– Какую Риту? – удивился тот.

– Где ты был сегодня ночью?

– А-а-а! – сообразил Сашка и невольно заулыбался еще шире. – Риту! Та конечно знаю…

Они недавно начали встречаться.

Произнеся мантры в духе: «Да если ты еще раз… да к этой девочке хотя бы подойдешь… да мы тебя в тюрьму…» – довольные мщением Ритины родители уехали в Кабардинку. Моя мать в это время на всех парах неслась в музыкальное училище. Я как раз курила в перерыве за углом, обернулась и увидела ее искаженное гневом лицо: «Ах ты, сучка… Я тебе инструмент на последние деньги… А ты! Еще и куришь!»

Она сорвала с меня темные очки, Ритин подарок, и, как Терминатор, раздавила их в кулаке. Осколки посыпались на бетон, но на ее руке не осталось ни царапины. До этого я такие трюки видела только в кино. Мать стала бить меня по лицу, проклинать и выдирать волосы.

Это странное чувство – когда человек, твоя мама, тебя избивает на глазах твоих друзей, а ты не можешь ни дать сдачи, ни толкнуть. Остается только терпеть унижения, и за что? За то, что я один раз осталась спать у подруги.

Ничего, что полтора года меня почти не было дома?! Еще и этот гроб с музыкой притарабанила, лучше бы брату куртку новую купила, ходит в школу как бомжонок.

– Как ты смеешь?! Прекрати! Я тебя ненавижу! – выдохнула я.

Она страшно побледнела:

– Неблагодарная тварь! Ты не человек, ты говно, ты мое говно! Я тебя высрала и ты же меня ненавидишь! Ну, придешь домой, сука, я тебе устрою пианино! – развернулась и уехала на троллейбусе домой, оставив меня в отчаянии.

Что я ей сделала? Меня дома не видно. Ушла в полвосьмого утра, пришла в одиннадцать вечера, поела, вымыла гору грязной посуды и спать. Рите родители дают по двести рублей в день, а мне мамаша отстегивает то двадцать пять, то тридцать на проезд. Мой долг буфетчице достиг небывалых высот, хотя я ем только пирожок в день, если Рита не накормит, и домой всегда возвращаюсь пешком, чтобы не тратиться на троллейбус, а это полтора часа ходьбы. Я понимаю, тяжело, ничего не прошу, чтобы не раздражать лишний раз, и все равно я плохая. Что бы я ни сделала, я плохая.

Хорошие итальянские очки было никак не склеить.

Понятное дело, я попросила у мамы прощения. Мы типа помирились: «Ты только занимайся, доченька!» Риту не сразу, но перестали жестко контролить, стали отпускать погулять. Чтобы нас примирить с мамой, она пришла в гости и сыграла ей «Бабочек» Шумана на «Кубани». Мать восхищалась ее талантом, но это был в первую очередь большой труд и уже потом пресловутый дар.

Рита занималась по шесть часов в день минимум. Я – в два раза меньше, но и не претендовала на гениальность в музыкальном плане. Думала, что нужно получить диплом, потом какой-нибудь оркестрик или… преподавать в училище. Нигде мне не было так хорошо и весело, как среди музыкантов.

Когда мы с Ритосом устраивали какой-нибудь веселый кипеж, за нас всегда вписывался добрейший директор училища Владимир Владимирович Зубов. Преподавательница по музыкальной литературе впервые за тридцать лет работы повысила голос, когда мы с подругой кидались записками на занятиях: «Ко мне на занятия либо с педагогом по специальности, либо с родителями!» Мы с Ритой переглянулись и сразу пошли к директору – доверие было полным. Он преподавал контрабас, и все два контрабасиста нашего училища были в меня платонически влюблены. Потом одному из них дал по роже наш друг-альтист, и в училище остался только анапский панк, который жрал в каморке аптечные колеса, которые вырубал у друга-шизофреника, вместо того чтобы заниматься. С учениками директору не очень повезло, но нас с Ритой он спасал от всех проблем.

Жена директора преподавала мне фортепиано. Ее звали Ларисой Тарасовной, но муж любя называл ее Ларисой Тарзановной. Когда я входила в класс, она вздыхала облегченно: «Ой, это ты? Ну слава богу… Закрывай на замок, открою окно, покурим… Задолбали эти бараны…» У нее был поклонник – капитан дальнего плавания, который привозил ей из-за моря крутые цветные телефоны с играми, тогда это было почти чудо.

Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, Лариса Тарзановна была нам с Ритой подругой. Она была такой же, как и мы, не «перекошенной страданием», а молодой, веселой, с короткими красными волосами. Ей было не все равно, что творится у тебя на душе, с кем ты дружишь, как дела дома.

Дела были плохо. Теперь мама твердила о возвращении в Петербург каждый божий день, точнее, вечер.

– Ему уже четырнадцать! Пора делать паспорт! – наконец сообразила она, хотя прошло больше полугода со дня рождения брата.

– Я сдам экзамены и подожду вас здесь! – отвечала я твердо.

– Не-е-е-е-ет, я тебя тут не брошу! С этими алкашами! Поедешь с нами. Каникулы в Петербурге! Да Рита тебе завидовать будет!

Я меньше всего хотела, чтобы Рита мне завидовала. Мы вовсю готовились к капустнику, к сессии, понятное дело, у нас была куча планов по отмечалову.

– Разве я тут брошу нашу собачку?! – давила мама. – Марсик без нас пропадет! Вернемся, я тебе обещаю! Только на зимние каникулы! Туда и сюда! Я тебе клянусь!

Меня от этих разговоров душили тоска и злость. Я хорошо знала цену мамашиным словам, поэтому ей не верила.

– Ты мне не веришь?! Какая же ты скотина! Родной матери не веришь! Как же тебе не стыдно?! Чем ты мне платишь? Я хоть раз твоих друзей сраных поперла отсюда? Сидите во дворе, курите, орете с гитарами, соседи должны это слушать… Кто тебе дороже: какая-то Ритка из села или родная мать?!

Конечно, родная мать… Что уж тут. Больше года жили отдельно, и отношения были прекрасными. А теперь снова началось.

Ритке из села ее сельские родители между тем сняли домик поближе к училищу, чтобы не гонять так далеко каждое утро. У нее появились новые соседи – скрипачка Ксюша, скрипачка Вика и двое студентов-парней. Один был очень симпатичным, второй «так-сяк», как говорила Рита, но оба были компанейскими и веселыми.

Красавчика звали Лешей. Он был русским, но темноволосым, с карими глазами, черными широкими бровями. Они с отцом переехали из Узбекистана в Новороссийск, потому что на русском юге было больше денег и работы для его папы. Сам он учился на историческом факультете и нигде не трудился, но какая-то наличка у него водилась всегда. Он признался, что ворует телефоны и продает их в Геленджике. Я была шокирована, но Леша рассказал мне еще более пугающую историю – оказывается, на его роду лежит древнее проклятие, которое передается по мужской линии. Снять его невозможно, потому что его прапрадед в свое время совершил страшное преступление, и теперь в полнолуние Алексей превращается в волка. Он старается в такое время оставаться в лесу, чтобы не пугать людей, но ему трудно справиться с собой, хочется крови, поэтому он охотится, а потом с болезненными ощущениями и протяжным воем прекращается обратно в человека. Мы лежали обнявшись, я смотрела на его красивое лицо, и казалось, оно превращается в волчью морду.

За окном была полная луна. Утро почти наступило, я надела теплые колготки, за которые мне было так стыдно перед Лешей, джинсы и пешком отправилась домой через весь предновогодний город. Нашей «семейке Аддамс» предстояло путешествие в Петербург.

Домой я вернулась за несколько часов до поезда. Мать не спала – она боялась, что я просто спрячусь где-то и проигнорю поездку. Но я сдержала слово. Дул ледяной норд-ост, такой, что сигареты выворачивало с зубами, как шутила моя Рита. Ни одна служба такси не хотела рисковать и в такую погоду везти нас на вокзал – рвались троллейбусные провода, с домов слетали крыши, как спички, ломались и падали деревья. Будто не только я была против этой поездки, но и сама стихия.