Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

Однако нашелся смельчак, который за дикие деньги доставил нас почти к вагону. В машине я рыдала от горя, что мой друг-ветер не смог остановить мамашу. Я мысленно молила Лешу превратиться в волка, прибежать на вокзал и сожрать мамашу или остановить ее. Я мысленно разговаривала с ним, а по лицу катились слезы, которые было никак не остановить. Мы забрали все вещи, оставив только мое фортепиано.

«Поко́рмите же нашу собачку?» – лицемерно спросила мама у соседки при мне. Та неопределенно кивнула, и я поняла, что Марсику придется самому добывать пропитание, ведь мамаша не оставила соседке ни копейки, зато наварила собаке каши с мясом дня на три и комом вывалила в миску. Кошка забилась от ветра под крышу навеса и жалобно мяукала. «Пусти ее в дом, ей холодно! Оставь форточку открытой!» – попросила я. Мама махнула на меня рукой: «Еще чего! Засрет тут все… Котов приведет…»

И понеслись в обратную сторону, качаясь, мамины любимые пирамидальные тополя. Скрылась Цемесская бухта, мы проехали домик лесника, где прятались мой брат с одноклассниками, и тоннели. Через двое суток скорый поезд прибыл в нарядный зимний Петербург.

«Видишь, как город украсили?» – довольно спросила мама.

Я кивнула. А то я огонечков не видела…

После школы Щетинина мне было тяжко в большом городе. В маршрутке я все время проезжала свои остановки и выходила там, где просили остановить другие люди. Просто не могла заставить себя бодро заорать: «Мне у светофора!» – не могла повысить голос. Это затрудняло социализацию. Я всех стеснялась и стала бормотать под нос, вместо того чтобы говорить внятно, хотя с дикцией у меня было все в порядке. Меня уже не тянуло ни на концерты, ни в журналистику, я ничего не хотела, мне было всё всё равно. Меня тошнило от одного слова «филармония».

Этот период оказался депрессивным и затяжным.

Я узнала, что моя любимая Алекс эмигрировала в Сан-Франциско, вышла замуж за Уолтера и поступила в Калифорнийский университет на международную журналистику, как она и мечтала.

Радио «Модерн» сначала выкупила внучка Фаберже, потом оно и вовсе прекратило свое существование. Новый программный директор со своими дурацкими плейлистами загубил проект.

Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин переехали в Москву и работали на радио «Максимум». Их шутки стали совсем пошлыми, и утренние эфиры я больше не слушала. Потом Бачинский разбился на машине, а Стиллавин по-прежнему генерирует пошлости.

Клуб «Молоко» много судился с соседями по дому из-за шума и, увы, закрылся. Что делает Макс – мне было неинтересно. О любимом Стасе я вспоминать не хотела. И больше ни с кем не говорила о нем, даже с братом. Он мог бы меня найти и забрать из школы или из дома, но, скорее, просто не захотел.

Новый год с нами вдвоем маме отмечать было скучно, а друзей у нас в Питере не осталось. Зато мать разрешила мне поздравить Риту по межгороду и даже сама попросила позвать любимую подругу к телефону, потому что после пати у них на хате общаться ее родители нам запрещали. Голосок у Риты был веселым, она говорила, что без меня совсем не то, что она тоже очень скучает, что они там бухнут за меня как надо и чтобы я скорее приезжала. Я рассказала ей, что мы едем отмечать Новый год к известному фотохудожнику Вилли, первому, по его словам, кто снял БГ и еще кучу рок-звезд.

…Лично для меня Вилли был знаменит не только этим. Когда отмечали «семьей» мои пятнадцать лет, мама пригласила отца и своих гостей. Мне же после долгих уговоров разрешили позвать только мою любимую Алекс. Жена Вилли была подругой моей матери и пришла со всей своей семьей – двое сыновей, наши с братом ровесники, сам легендарный Вилли с гитарой, еще какие-то непонятные мне взрослые. Накрыли стол – горячее, салаты, поставили вино, водку, а имениннице даже пригубить бокал красного в праздник запретили категорически.

Вилли подарил мне две фотографии. На одной из них были два зеленых пластиковых стула в сером прибое и незнакомый мне горизонт. «Это Израиль!» – пояснил Вилли и записал на обратной стороне телефон своей мастерской.

Вскоре появилась Алекс, любимая моя, с красной розой под рыжей лисьей шубой. Обняла, вручила книгу о Марко Поло и церемонно произнесла: «Надеюсь, этот подарок понравится не только тебе, но и твоей маме!»

Я обняла ее, вдыхая ставший родным запах длинных темных волос. На улице было минус двадцать пять. Она была единственной из гостей, кто принес мне цветок.

Увидев веселую нашу компанию, Алекс сообщила, что беременна и намерена пить только водку. Она произвела фурор – Вилли приосанился, выяснилось, что у них есть общие знакомые, один из них по странному стечению обстоятельств оказался сожителем Алекс. Беседа сразу приобрела оживленный тон.

– А какое пиво вы, Алекс, предпочитаете? – интересовался Вилли.

– В России я пью Grolsch, но предпочитаю Kilkenny. К сожалению, оно продается только в Сан-Франциско, – отвечала Саша, которая еще ни разу не была за границей.

Когда разговор зашел о Борисе Гребенщикове, Вилли вспомнил старый добрый «Сайгон» и как однажды они всей компанией шли голыми от Казанского собора к БГ домой, на Невский.

– Я знаю БГ, – оживилась Алекс. – С ним спала еще моя мама! Сказала мне, что он очень хорош в постели, и не соврала. Конечно, я это проверила!

Светская беседа не мешала ей передавать мне под столом рюмки и гладить мои «безобразно острые», как считала мама, колени. Вилли схватил гитару и принялся петь французские романсы, чтобы замять неловкость. Жена ему яростно подпевала.

– Прекратите! – взмолилась Алекс. – У моего бейби сформируется дурной вкус! – и нежно погладила себя по животику. Она уже решила, что не оставит ребенка.

– Видишь, доченька, люди себе квартиру купили, хоть и далеко от центра, – комментировала мама визит в гости на обратном пути по сугробам к утреннему метро. – Кормила, зараза, детей пиццей да макаронами, а я вас как выкармливала, не экономила на еде… Вот теперь и живем как живем…

Лучше б пиццей, подумала я. Жена Вилли готовила очень вкусную пиццу и была ко мне добра. Да и дети у них были веселыми и дружелюбными. А сам Вилли взорвал, наверное, сотню фейерверков за ночь.

После Нового года мама сообщила, что мы останемся жить в Петербурге, потому что ей нужно вернуться на работу, и что мне нужно заниматься каждый день, чтобы меня взяли в музыкальное училище здесь. Мои документы, оказывается, уже пересылают сюда. Но для начала мама потащила меня в обычную школу напротив нашего дома. Вдруг у меня получится окончить десятый класс в ней, рассуждала она. А потом можно и опять к музыке вернуться!

Вестибюль школы был большим, серым, холодным. Когда мне дали задания, то и мама, и педагоги, и даже я с удивлением обнаружили, что уровень моих знаний не соответствует десятому классу, снова подвели точные науки, которые я за лето и время учебы в музыкальном училище радостно позабыла. Сказали, что взять меня не могут, что подготовка «слабенькая».

Тогда мама решила со мной прогуляться на Моховую, в училище Римского-Корсакова, а потом и в школу при консерватории. Несмотря на хорошие оценки и мои старания, мы везде получали отлуп. На скрипку не брали, потому что полгода училась в провинции, «по состоянию здоровья», как врала мама. На эстрадный вокал – потому что уже поставили классический, да еще и с народными, как услышали педагоги, нотками.

Тогда она запихала меня в колледж, где учили на музыкальных воспитателей детского сада. В группе были одни девочки, настоящие гопницы с Финбана, и там я не потянула физику, которую зачем-то преподавали первые два года. В школе Щетинина у меня была пятерка, и в знаниях я была уверена, но на выходе после «погружений» от них ничего, ничего не осталось, я все забыла! Я принесла огромный пакет учебников и швырнула его на пол квартиры, поставив мамаше ультиматум: я не буду тренькать детям в садике, пусть не надеется.

Та запричитала:

– Ну, переведешься потом, куда же тебя возьмут в середине года?!