Долина красоты - Панкевич Мария Викторовна

– Дай ключи, я вернусь на юг! Зачем ты меня опять обманула и сдернула с училища?! – заорала я.

– С училища! Вот ты сучилища! Да ты бы там спилась с этими уродами! – закричала мама в ответ и решила меня отдать на секретаря-референта в лицей-ПТУ на краю города. От метро «Купчино» надо было ехать на маршрутке еще минут двадцать. Туда, как ни странно, взяли, хотя мне уже было откровенно насрать на это. Все равно отец не раз предрекал, что я стану или посудомойкой, или проституткой.

В январе наступил мой день рождения, очень грустный праздник, семнадцатый в моей жизни. Снова эта проклятая вечная темень за окном, снова вакуум. В гости приехала только бывшая одноклассница Ксения, та самая, с которой мы забирали мои вещи из квартиры, когда я сбежала из Текоса в Питер позапрошлой осенью. Мы выпили бутылку вина на всех. Мама подарила мне по запросу: маникюр в салоне, пачку черного Davidoff и белый короткий парик с челкой. В нем я действительно была похожа на малолетнюю шалаву, которой, возможно, и была.

В лицее мне интереснее всего было заниматься машинописью, потому что я мечтала, как в светлом будущем буду писать книги на своем собственном компьютере. Парни там учились на столяров-краснодеревщиков, а в нашей группе были разновозрастные барышни из Купчаги. Но потом у меня и там появились подруги, с которыми я пила пиво. Одна из них подрабатывала сторожем на винно-водочном складе и спала с турком, что клал асфальт вдоль ее дома. Мы с ней стали прогуливать, и маме это совсем не нравилось.

– Новую нашла подружку-раздолбайку? А как же любимая твоя Ритка, ее ты уже забыла? – точила она меня, будто без этого мне не было тошно, будто я не тосковала.

Я отвечала, что учиться мне там скучно, а ездить далеко. Конечно, я не забыла Риту – мы писали друг другу бумажные письма и мечтали о лете, когда увидимся снова. Она рассказывала новости из училища, и я как будто не покидала его стены, снова оказывалась на лекциях, и только это меня, пожалуй, и радовало.

Мама продолжила поиски места, куда меня со скрипочкой все же примут, и таки нашла – музыкально-педагогический колледж на улице Воскова, что на Петроградской стороне. Там сказали, что я талантлива, что наверстаю разницу в программе, в которой есть даже актерское мастерство, и что определят меня к лучшему педагогу по вокалу, которая подготовит меня к поступлению в консерваторию.

Там был довольно жесткий дисциплинарный террор – нельзя было курить, отчисляли за три прогула. Первый случился, когда я приехала в колледж впервые, заблудилась (с плохим зрением) в питерском темном утре на плохо знакомой Петроградской стороне, перемерзла и просто не нашла свое новое учебное заведение. Тогда я купила кассету «Танцы минус», вернулась промокшая домой через мост и слушала альбом под мамашины крики: «Как не нашла? Как ты не нашла? Завтра я тебя туда поведу за руку! Ты мне истрепала все нервы! Как мне теперь идти на работу?!»

Ты хоть дорогу знаешь, думала я. Твоя работа хоть на соседней улице, а не хрен знает где… У меня уже ехала крыша от смены городов, мест учебы, собеседований, экзаменов, тестов, испытаний, новых лиц, имен-отчеств, адресов.

Отношение педагогов к студентам было холодным, формальным, и колледж произвел на меня не лучшее впечатление. Девочки в группе сначала меня сторонились, но потом у меня появилась первая подруга, пианистка – обаятельная высокая блондинка с короткой стрижкой, всегда удивленными светлыми глазами и большим ртом. Она жила на «Проспекте Просвещения» с отцом и мачехой, которая ее ненавидела, в том числе и потому, что у нее была своя маленькая дочка, Олина сводная сестра. Мама Ольги покончила с собой с помощью тока, закрывшись в трансформаторной будке и оставив на произвол судьбы двенадцатилетнюю дочь. Ольга говорила, что ее мать была сумасшедшей. Новая папина жена бесилась, когда отец давал Ольге денег на одежду, мечтала, чтобы падчерица скорее вышла замуж и избавила их дом от своего присутствия, но пока ей было только семнадцать лет. Именно поэтому она не стала оканчивать школу – чтобы скорее получить профессию и обрести независимость. Район, в котором она жила, считался криминальным. Оля говорила, что у них в каждом дворе свой главарь, но весной цветет сирень, поэтому и называется их улица красиво – Сиреневый бульвар.

Я позвала ее в гости. Моей матери она сразу не понравилась.

– Еще одна сучка малолетняя, – констатировала она, когда я проводила Ольгу до метро и вернулась домой. – Обтянула свои сиськи маленькие… Опять от тебя пивом прет? Эта тоже алкоголичка? Запомни, у тебя может быть только одна подруга, это я! Я все для тебя делаю!

Тогда я поняла, что мать позавидовала юной Ольге, ее непосредственности, нашему смеху. И решила сама ездить к Оле в гости, пусть это и далеко. У нее оказалась куча друзей. У меня такого никогда не было, меня не выпускали гулять во двор. Я влилась в их разношерстную компанию. Мы тусили либо у школы на ступеньках, либо в гостях у парня с дегенеративной внешностью – двадцатилетнего алкоголика по прозвищу Тюбик, жившего в квартире, которую ему дали, когда он вышел из детского дома. Тюбиком его называли, потому что он дышал в детстве клеем. Рассказы его были полны той страшной правды жизни, о которой я еще почти ничего не знала.

– С детства все началось, – рассказывал он, выпив немало крепкого пива. – Отчима посадили, он вор был, настоящий, ну, и меня научил. А я что тогда, тупой был, не ценил. Отца я не знаю, да и мамка его не знала, проституткой была, бухала, я ее трезвой никогда и не видел. Помню, подрядилась за соседкой ухаживать нашей по коммуналке, бабкой старой, та любила выйти и насрать под себя в коридоре, нассать, причем назло. Помню, она упала, мамка ее поднимает, поднимает, уже почти подняла и в последний момент плюнула и руки отпустила. Бабка раз – и вся в говне, мамка-то приколисткой была… – Тюбик весело засмеялся. – Ну а я тоже начал бухать, как отчима посадили, «Моментом» дышать, он тогда не такой был, как сейчас, пер… Деньги выгребал из телефонных автоматов, медяки… Сколько мне, лет двенадцать было? Ну, наверное, жрать постоянно хочется, молодой организм, мамка вечно на стакане, не до того… Ну а потом она сдохла, прикинь, я с улицы прихожу, а она на кровати лежит мертвая…

– Тебе было ее жалко? – спросила я.

– Нет, – ответил Тюбик. – Я ногой в бок пнул, она перекинулась, вижу, не дышит, думаю, да и хрен с тобой. Ну, ментов вызвал, а то началось бы потом, что это я ее завалил… Брата в детский дом отправили, убегает постоянно, тусит с беспризорниками, его ловят, будет ему восемнадцать, я его сюда заберу. На герыче уже торчит, говнюк, я его научу Родину любить, будет ему баян…

Вторым харизматичным парнем в тусе был Урий: большие голубые глаза, длинные черные ресницы и нет переднего зуба. Мать его была судьей, а отец служил в милиции. Урий недавно освободился во второй раз. В семье их было три сына. Старший, Шурик, торговал героином. Урий занимался грабежами. Младшему, по прозвищу Мерзкий, было пятнадцать лет, но выглядел он младше. Говорили, что он щипает по карманам лохов в трамвае. Позже прошел слух, что он в подвале пытает людей.

Мать лишилась судейства, когда пыталась вытащить Шурика, но тот убежал из-под конвоя, и его объявили в розыск. Это не помешало ему продолжить бэнч и даже жениться – свадьба была красивая, Урий показывал фотки. Когда сел средний сын, мать надела платочек и принялась ходить в церковь каждый день («Ну кукушка у нее поехала, понимаешь? На этой теме, на Боге»), а отец конкретно забухал и ушел работать в охрану.

У Урия была женщина, Маринка. Они вместе работали: Марина знакомилась с мужчинами, намекала, что хочет секса, и те доверчиво звали ее к себе домой. После секса, когда клиент засыпал, она отпечатывала слепок ключей на кусочке мыла или пластилина, как получится. Потом Урий делал ключи, и они «заглядывали в гости» в дневное время, когда любитель неожиданных приятных знакомств был на работе. Когда их поймали, то посадили только Урия, потому что подельница была беременна – смягчающее обстоятельство. Ей дали условно, и она ждала милого, возила ему передачи. Но случился выкидыш, чему Урий был рад, потому что ее не любил, считал шлюхой и не планировал связывать с ней свою вольную жизнь. Толстая Марина, напротив, таскалась за ним как привязанная, заглядывала в глаза, даже ходила с его мамой в церковь («Две дуры, делать им нечего, ну пусть ходят…»).