Еще 11 минут радости - Батурина Евгения

Странное стратегическое решение моей обычно хваткой свекрови – не пригласить на свадьбу женщину, в доме которой планировали поселить молодожёнов… Отчего же Ариша не попала в обязательный список гостей?

Лифт приехал на седьмой этаж, мы вышли, и справа тут же распахнулась ветхая коричневая дверь с закрашенными той же краской цифрами 71.

– Алёшенька, сынок! – произнёс напевно старческий голос. Я увидела Аришу – и сразу поняла, почему её можно было не звать на свадьбу. Она бы и так разрешила сынку Алёшеньке жить у себя. И что угодно б ему разрешила.

– А это Фрося, – сказал Бестужев, улыбаясь довольно, как человек, которого в этом доме явно любят. – Моя жена.

– Ну проходи, коль жена, – Ариша говорила так, будто рассказывала сказку. – Ножки вытирайте оба. Ручки мойте и супчику идите поешьте.

Ариша была ростом метра полтора, полноватая, коротко стриженная. Напоминала не классическую бабушку из сказки, – несмотря на манеру речи, – а скорее состарившегося мальчишку-отличника. Тяжёлые очки в толстой оправе сходство только усиливали.

Она кормила нас «супчиком», глядела на Бестужева с благоговением, на меня – как будто с опаской: неизвестно ещё, что за жену привёл Алёшенька, может, так себе девку (была, в общем, права).

Потом мы обсудили детали совместного проживания: Ариша остаётся в своей комнате, рядом с кухней, нам с Бестужевым отдают «Алёшенькину», угловую. «Зал» же будет пока общим, а потом, когда «малышик» подрастёт, там поставим кроватку и манеж, будет играть… Мне казалась странной идея отдавать самому маленькому человеку самую большую комнату, но я промолчала: ни одно из этих помещений не было моим.

Так мы и зажили. Бестужев ходил на работу. Я писала диплом. Из угловой комнаты старалась выбираться пореже: не то чтобы думала, что Ариша меня недолюбливает, скорее не хотела давать ей для этого лишние поводы. Она вела активную жизнь: подружки, прогулки, поездки. Иногда стучала в мою дверь и требовала, чтобы я пошла и съела супчик/котлетку/кусочек пирожка. Но в целом не докучала – и не слишком интересовалась, как я и что. Вот когда Алёшенька возвращался с работы, тут да: Ариша забрасывала его вопросами, норовила сразу накормить, развлечь и осчастливить. В эту волну обожания временно попадала и я – как часть бестужевского великолепия, будущая мать его «малышика».

Как-то вечером Ариша полчаса рассказывала нам с Бестужевым о том, как в Филёвском парке к ней и её подруге Лиде подошли два нетрезвых кавалера и спросили, можно ли их «снять».

– А мы с Лидусей и не поняли, говорим: «Да нет, спасибо, мы не готовы фотографироваться!»

На следующее утро я сама отправилась гулять в Филёвский парк (вообще, и район наш назывался так же, просто Бестужевы почему-то говорили «Фили»). Была уже довольно объёмной. Самоощущение – «жаба съела канарейку». Молния в сапоге заела. Ариша как раз шла из туалета, помогла с сапогами и заодно спросила, куда я иду.

– Да вот в парк собралась. Подышать, а то глава в дипломе не пишется, – неожиданно многословно объяснила я и, вспомнив вчерашнюю историю с кавалерами, пошутила: – Надеюсь, меня там никто снимать не планирует.

Ариша улыбнулась и вдруг с жалостью в голосе произнесла:

– Да кому ты нужна! Коробочка.

Чем дальше, тем больше я чувствовала себя не человеком, а коробочкой. И почти совсем перестала «рыпаться» – как когда-то завещал бородавчатый гинеколог.

Последнее, что я вяло пыталась сделать в рамках программы собственного очеловечивания, – это нормально защитить диплом и сдать госы. Научный руководитель договорилась, чтобы экзамены приняли заранее, в мае, а то потом и родить могу – предварительный срок родов ставили 24 июня. Молодая аспирантка, которой я пришла сдавать специальность, подвинула мне стул и доверительно подмигнула:

– Вы же не думаете, что я вас правда буду спрашивать?

А я думала. Готовилась, ночь не спала, учила что-то там забытое про Гутенберга и бесчисленные «цайтунги»…

В середине июня в Фили приехала моя мама. Привезла две гантели на будущее, отобрала у меня пакетик с арахисом в кокосовом соке (главную гастрономическую радость), повела гулять в парк.

– Помнишь Наташку? – спросила она, когда мы брели по центральной аллее, отмахиваясь от юных и ещё не слишком расторопных комаров.

– Какую Наташку, двоюродную сестру? Тёти-Надину дочь?

– Ну да. Она тоже беременная замуж выходила. А потом случилось несчастье, – мама понизила голос, – замершая. И с тех пор никак не получается у них. Надя приезжала, плакала-а-а-а.

– Ужас.

Я вспомнила, как Наташка читала у той бабушки «Отрочество», таскала меня за собой по Первомайскому, защищая от злобных Сиволобов, и писала письма из посёлка Тьма, куда откомандировали её мужа Павлика. Писала-писала и перестала…

– Да уж, – мама вздохнула, глядя на мои опухшие, наползающие на тапочки ступни. – Вот как бывает. Сначала переживали, что так рано рожает, а теперь переживают, что так долго не рожает…

– Сколько ей лет, – возмутилась я. – Двадцать три?!

– Двадцать четыре. А уже в дефективные записали. – Мама затоптала чью-то недокуренную сигарету и отправила её в урну. – Свекровь там смуту наводит, мол, Пашенька её женился на бесплодной.

Я вспомнила Наташкину свекровь – даму с высокой литой причёской и железными принципами в отношении солонок.

– Надя даже, прикинь, спрашивала, можно ли Наташке к тебе приехать и за животик твой подержаться на удачу.

На свадьбе ни тёти Нади, ни той бабушки, ни Наташки не было: они не вошли в привилегированный список.

– Мам, давай сами к ним съездим, – предложила я. – Пусть держатся за что хотят.

– Дочь, ну ты даёшь. – Мама встала между мной и безбашенным скейтером, вырулившим из-за угла. – Куда ты поедешь такая? В маршрутке хочешь родить?

– Да время есть ещё, – «рыпалась» я. – Я думаю…

– Думать уже надо только о ней. – Мама приложила на секунду руку к моему животу под натянутым донельзя комбинезоном. – Раствориться в ней. Про всё остальное – забыть.

Да, мы с Бестужевым ждали дочь.

Она родилась 1 июля 2002 года («ровно семимесячная» – потешалась свекровь, считавшая с даты свадьбы). В июне я даже успела защитить и получить диплом, а также минут десять поприсутствовать в ресторане «Прага» на общефакультетском выпускном. На одиннадцатой минуте стало жарко, скучно, тяжело, и мы с Бестужевым уехали в Фили…

В роддом мне написала СМС Наташка, тёти-Надина дочь, так и не успевшая потрогать на удачу мой живот: «Фрося поздравляю с девочкой! Как назовёте?». Я, конечно, хотела назвать Катей Румянцевой. Но слабые мои руки не послушались и ответили: «Наташа». «Через И?» – тут же уточнила практичная Наташка. И пояснила: «Я Наталия через И, тогда, наверно, лучше через мягкий знак, чтоб неодинаковые». Так моя дочь Наташа стала Натальей через мягкий знак.

Из роддома мы привезли её в Фили. По квартире ходили люди, много – очередная «камерная» свадьба. Свекровь командовала. Мама кокетничала со свёкром. Папа и Бестужев с двух сторон, неумолимо приближаясь друг к другу, накрывали на стол. Бестужевские братья, старший и младший, тёрли кулаками раздражённые подбородки: их заставили в такую жару надеть рубашки и пиджаки. Ариша сидела скромно на табуретке, как будто не у себя дома. Кто-то, кого я не знаю, воскликнул с задором: «А где сися? Девочка-то проголодалась!»

Я пришла в пустую Аришину комнату, чтобы покормить ребёнка. Только там никто не орал, не витийствовал, не делился насильно историями о родах, не спрашивал, когда за вторым. Я села на кровать, разместила Наташину голову на правом локте, остальную Наташу – на коленях. Попыталась дать грудь.

Голова болталась. В роддоме младенцев жёстко пеленали, под голову подкладывали стоймя свёрнутую пелёнку. А при выписке одевали в праздничный костюмчик, предоставленный родителями, и равнодушно отправляли в большой мир.