– Знаешь, почему я ушла от Ермолаева? – перебила Алейник. – Окончательно ушла. Петька обиделся на слова Прониной и решил мне доказать, что он взрослый и полезный человек, а не саночки. Поэтому предложил срочно родить ребёнка, цитирую: «Пока Бестужева-младшая не выросла, ну, чтоб играли вместе». Отличная ж идея, да? Вот он и стал её активно продвигать. Выпрашивать у меня ребёнка, как ребёнок выпрашивает собаку. Сидим такие в Немчиновке, оба без работы, в бабкиных кофтах, и собираемся играть с Бестужевой-младшей.
– Ох, – только и сказала я.
– Ну, он и сам младший, так-то. В смысле в семье своей. И младенцев с девяти лет не нянчил, как я, не понимает, что это такое… Игрун. В общем, Пронина была, конечно, права, – повторила Алейник хмуро. – Но видеть я её больше не хочу. Никогда.
Я тоже не видела Светку. И почти с ней не общалась. Думала, совсем не буду, а потом получила электронное письмо от Мишлен.
Тогда у меня ещё не было привычки проверять почту каждые две секунды, зато была годовалая и очень энергичная дочь в стадии «где мама!». К тому же имя отправителя – Helen Schneider – намекало скорее на спам, чем на общее студенческое прошлое. Короче, Ленино послание я обнаружила далеко не сразу. И лишь кликнув на него, вспомнила, что у её парня, а теперь мужа Гены фамилия Шнайдер (уж, конечно, не Гологузов).
«Дорогая Фрося, – писала Мишлен. – Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты отлично провела лето! Твой адрес дала мне Света Пронина. Она же во время той фраппирующей части нашей встречи выпускников (во формулирует, восхитилась я) заронила в моей душе сомнения, которыми я должна – и даже обязана – поделиться с тобой. Возможно, ты помнишь, что перед уходом Света упомянула некоего человека, чью жизнь я по незнанию и легкомыслию сломала. Как позже выяснилось, она имела в виду тебя. А также отчасти нашего общего хорошего друга Митю Завадского. Считаю, нам нужно в этом разобраться.
Ситуация была следующей. В июне 1999 года состоялся коллективный выезд нашей группы на водохранилище. Гена, который также присутствовал, и я после неё поехали ночевать домой, а какая-то часть наших друзей остались у Мити Завадского. На следующее утро мы со Светой Прониной заехали на факультет, точнее, в Горьковскую библиотеку, чтобы сдать несколько книг. Между библиотекой и факультетом нам встретился Лёша Бестужев. Он в коллективном выезде не участвовал. Далее привожу диалог, который мы специально со всей возможной точностью восстановили вместе со Светой.
Я: Лёша, привет! Как дела? Почему тебя вчера не было?
Лёша: Хэй. В семье проблемы. Разве Фрося не говорила?
Я: Очень жаль. А Фросю я почти не видела.
Лёша: Почти? Она, значит, ездила со всеми?
Я: Да.
Лёша: Почему ж тогда ты её не видела?
Я: (задумавшись). Да что-то не помню… Сначала она точно была, а потом они с Митей Завадским ушли за водой и так и не вернулись.
Света: Ну, как не вернулись, вернулись, конечно! Лен, пойдём…
Лёша: Хм, а ночевала она где?
Я: Тоже у Мити, кажется.
Света: Да там ВСЕ ночевали.
Я: Ну, мы с тобой уехали, а Фрося осталась.
Лёша: Ясно…
Света: Ничего тебе не ясно.
Лёша: А вы сейчас куда?
Света: Никуда. Лен, шевелись…
Я: Мы в «Оладийную», туда и все остальные придут к часу дня. Приходи тоже?
Дальше Лена ещё долго оправдывалась, объясняла, что никого не хотела огорчить/фраппировать и просто не увидела связи между своими словами и дракой в «Оладийной». А Светка тогда не стала раскрывать ей глаза – зачем?
Надо же. Так вот кто, оказывается, Хмырёнку на Хмыря накапал… Уму непостижимо, что это Мишлен. Я подозревала кого угодно – больше всех, кстати, Светку, – но не её. И видела в той ситуации злой умысел, а его не было.
С письмом я просидела молча минут десять. Повздыхала над несбывшимся. Поругала фигурантов драмы. Потом ответила Хелен Шнайдер всё, что она хотела бы прочитать. Сказала, что никто не виноват, жизнь идёт вперёд, мы с Бестужевым теперь воспитываем дочь и ни о чём не жалеем.
Тут воспитуемая дочь подала голос, и я обо всём на время забыла. А вечером получила СМС: «Василева, я тебе противна?» Это уже явно была не Мишлен. «Нет», – ответила я Светке, подумав. Конечно, она обидела кучу людей и подпортила праздник. Но вряд ли ею двигала ненависть. Скорее, обострённое чувство справедливости и некая своя боль. К тому же тот скандал в чём-то спровоцировал решение давно не решаемых проблем, это даже Алейник признавала… Ну и ещё Митя тогда не злился, а обнимал Светку и поил кофе. Та картина засела у меня в голове и не давала сердиться на Пронину.
От Светки пришло ещё «спасибо». Видите, я почти не обманула Алейник: нашу переписку сложно было назвать общением.
В конце октября я решила, что пора прекращать кормить грудью: для Наташи это уже стало скорее развлечением, чем необходимостью. В Большой Газете как раз появилась вакансия ответсека: открывали очередное приложение – про здоровье, что ли. Алейник узнала о ней первой, сразу мне позвонила и спросила, устроить ли собеседование. Я рассказала Бестужеву. Он помрачнел, но ответил: иди. Рановато, конечно, Наташа маленькая, жалко её, но иди. Мы по деньгам и так справляемся, но иди. Няню придётся искать, но иди…
Собеседование назначили на понедельник. В выходные Бестужев поехал на машине в Серпухов, а мы с Наташей навещали в Кунцево Алейник и Дагирова: я хотела отрепетировать с Таськой своё интервью. Домой вернулись довольно поздно, Наташа устала и подхныкивала. Машина Бестужева уже стояла во дворе. Сам он открыл дверь несколько смущённый, попятился, будто что-то пытался от нас заслонить. Наташа сразу просветлела: «Папа!», стала проситься к нему на руки прямо в уличном комбинезоне.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
