Еще 11 минут радости - Батурина Евгения

Боже мой, голова болтается. Лицо очень розовое, на грани красного, а глаза какие-то белёсые. Руки точно красные, пальцы движутся, как водоросли в замедленной съёмке. На пупке зелёнка. На лице, вернёмся к нему, – торжественная скорбь. Волосы мокрые, с залысинами. А голова болтается…

Что я натворила. Что я со всем этим буду делать?!

После аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году над Тулой какое – то время – по слухам или по-настоящему – висело чернобыльское облако. Поэтому все овощи, фрукты и ягоды, даже румяную, зовущую клубнику (её называли «виктория»), запрещалось есть просто так с грядки, надо было мыть в семи водах, до состояния полублендера.

Я держала на коленях дочь, а казалось – устроилась на АЭС, заступила на смену. Теперь всё. Я отвечаю за этот растущий атомный реактор. Рвануть может в любой момент. Только от меня зависит, произойдёт ли это сразу или подождёт. Надо быть внимательной. Надо следить. Надо учиться. И никогда нельзя спать.

Вот тогда внутри меня завёлся тот самый, невидимый для всех, волчок-юла. Раскрутился, разошёлся. Полоски на его «юбочке» слились в одну, скорость выровнялась. Волчок танцевал, гипнотизировал, передавал мне главную мысль: «Если я упаду, рухнет всё, а виновата будешь ты».

А где-то на фоне, титрами, шли другие знакомые слова:

Ты уже помогла.

Как же ты нас подвела.

Все вы, девки, одинаковые.

Люби мужа, нянчи ребёнка.

Или живём как люди, или никак.

Куда ты от него денешься.

Тебе надо раствориться в ней и всё остальное забыть.

Кому ты нужна, коробочка.

Где сися?

Коробочка с волчком внутри – вот теперь я кто. Ничего уже не будет так, как мне хочется. Это больше не моя жизнь, и ждать от неё нечего. Только бы волчок не упал, только бы реактор не рванул, только бы колоссальное ядовитое чувство вины не повисло облаком над всеми, кого я люблю или должна любить…

В комнату вошла на цыпочках мама. С поразительной ловкостью взяла на руки уснувшую Наташу (я от неё такого не ожидала – как когда-то не ожидала, что Бестужев умеет писать) и сказала мне: «Сама-то иди покушай, Дрёпа. Ты же тоже человек… Только не увлекайся».

Мама никогда раньше не говорила «покушай». И Дрёпой меня не называла. Может быть, поэтому я правда встала и пошла.

Закрыла за собой дверь, сделала неуверенный шаг в сторону кухни, потом в сторону «зала», где был накрыт стол и проходило основное празднование. Остановилась. На кухне кто-то, предположительно Ариша, гремел посудой. Из большой комнаты донеслось: «Ну и за бабушек и дедушек ещё разок выпьем, а как же! Без них бы, как говорится…»

Вдруг жёлтая коридорная лампочка под потолком мигнула, издала прощальное «жжж» и погасла.

Наступила темнота, всё исчезло, даже звуки: шум воды и звяканье тарелок в кухне, звон бокалов и одобрительный гул в комнате, потрескивание рассохшейся двери, за которой осталась мама с Наташей на руках. Я оказалась в тёмном коридоре совсем одна. И мне почудилось на миг, будто это не коридор вовсе, а волшебный портал. И что я сама – не взрослый, почти старый человек, а маленькая девочка. Такая шутка пространственно-временного континуума, случайный сбой настроек, нежданный дар от вселенной. Легко и просто: Фрося вышла за дверь и попала в детство. Теперь не нужно ни за что отвечать, дежурить у реактора, прислушиваться к волчку, быть виноватой, оправдываться. Растить детей, любить мужей тоже не надо, это занятия для больших. Надо зажмуриться покрепче для верности – чтоб не исчезла спасительная темнота портала, – замереть и отдаться чисто детской радости: ты в безопасности; всё трудное, тягостное, тревожное тебя не касается. Можно просто стоять и быть маленькой.

Пока не найдут.

Радость пятнадцатая

Парк Фили

Почти через год, в июне 2003-го, Алейник уговаривала меня пойти на встречу выпускников.

– Фроська, ну пара часов, а? Первый год после выпуска, все наши будут. Вся… кто мы теперь… Шестьсот вторая группа, вот! Ты ж сто лет никого не видела с журфака. Ну, кроме мужа своего и меня. Голубушкина считает, ты на неё обиделась. Дагиров сам на тебя, кажется, обиделся за то, что к нему в журнал работать не пошла… Мишлен приедет аж из Финляндии. А ты не можешь из Филей?

Почти все доводы подруги я пропускала мимо ушей. Сидела на кухне, привалившись спиной к подоконнику определённым образом – так она меньше болела, – и прислушивалась: не воет ли сигнализация в комнате с атомным реактором, не проснулась ли моя дочь.

– С Аришей вашей говорила, говорю, – Таська упорно пыталась пробиться сквозь помехи. – Пока ты укладывала. Она согласна посидеть с Наташей. Даже очень согласна! Только утверждает, ты не дашь…

– А потому что Наташа не будет сидеть, – отреагировала я на кодовое слово. – Она будет ходить. Точнее, пытаться ходить и расстраиваться, если не получится, и требовать ещё, бесконечно. Туда-сюда, туда-сюда, за ручку и так. Знаешь, как тяжело постоянно в согнутом состоянии находиться? Моя-то спина еле выдерживает, а уж Аришина…

– Ну, прямо пополам сломается Ариша, ага, за два часа!

– Я ещё и кормлю.

– Бутылочки есть.

– Наташа не берёт бутылочку.

– Потому что у неё всегда есть готовая живая бутылочка под боком!

– Нет, потому что ей не нравится форма соски…

Из комнаты высунулась голова Ариши в тяжёлых очках, сползших к носу.

– Не старайся, моя хорошая, – шёпотом обратилась она к Алейник. – Она отцу-то её на ручки еле-еле даёт. А когда даёт, всё равно сидит и смотрит. Алёшенька тут пошутил: ты, говорит, так себя ведёшь, как будто я допрашиваю несовершеннолетнюю, а тебе надо присутствовать как законному представителю…

Алейник засмеялась во весь голос, я цыкнула на неё с негодованием и привстала: не плачет ли Наташа, не разбудили ли её эти две своими шуточками…

– Ой, Фроська, какое ж у тебя лицо противное становится, когда ты вот так упрёшься! – сказала подруга беззлобно. – Надменное, напыщенное…

– Ну и на фига тебе это лицо на встрече выпускников? – парировала я.

– Да-да, вот именно такое, – кивнула Алейник и поцеловала меня в щёку.

– Да ну тебя. – Я вытерла поцелуй. – Короче, не пойду. Пусть Бестужев идёт как мой законный представитель.

Но на встречу выпускников мы с Бестужевым всё же отправились оба. Не потому, что Алейник была убедительна, а потому, что в день икс из Серпухова сюрпризом нагрянула свекровь Маргарита Степановна. Она привезла Наташе ворох бесполезных старых ползунков на резинке (знакомые отдали), а мне – ворох новых полезных рекомендаций.

– Ты совсем распустилась! Обабилась, – заявила она с порога. – Синюшная вся, худющая. – О, это вы моей маме скажите! – Не высыпаешься? Просто спи, когда спит девочка! Надо же стараться… выглядеть. Для мужа. Иначе кому ты такая будешь нужна?

Я никому не нужна. Я коробочка. Я не выгляжу и не сплю, потому что волчок и реактор.

– Маргарита Степановна, мы сегодня с Лёшей хотели бы сходить на встречу выпускников, – сказала я вслух предельно льстивым тоном. – Всего на пару часов. Ариша обещала помочь с Наташей, но… с вами всё же надёжнее.

– Да запросто, – оживилась свекровь. – Я как-никак троих вырастила, в отличие от некоторых-то! – Она, я замечала, вообще любила подчёркивать Аришину бездетность. – Молока только оставь, и гуляйте!

Спустя час я уже подходила к метро «Багратионовская». С Бестужевым мы договорились встретиться прямо у журфака: он ехал с работы. Наташа отпустила меня до обидного спокойно, развлекаемая наперебой двумя бабушками, и даже не ныла. Ныла грудь – но пока помещалась в платье. Платье было поношенным – но платьем, а не пижамными штанами с рассыпающейся на атомы футболкой. Я даже глаза накрасила! Правда, тут же забыла об этом с непривычки и размазала тушь кулаком. Всё равно сегодня я светская леди. И проведу вечер с ровесниками, а не младенцем и двумя свекровями.