Еще 11 минут радости - Батурина Евгения

У памятника Ломоносову уже стояли толпы выпускников. А я только что ехала в метро с толпой пассажиров и шла от метро с толпой пешеходов. Люди, везде люди. Давно я их не видела… столько. Развернуться, что ли?

– Фросечка! – Справа на меня напрыгнула воздушная нарядная Голубушкина, вся в голубом и розовом. – А я вижу, ты идёшь! А потом думаю, вдруг не ты!

– А это я, – подсказала я.

– Василева! – раздалось слева. – Мать-героиня! Явилась! И если запылилась, то чуть-чуть.

Светка Пронина, с новой короткой стрижкой и ещё бо́льшая брюнетка, чем была.

Я поняла, что очень по девчонкам, оказывается, соскучилась. Настолько, что сейчас зареву. А они подхватили меня под локти с двух сторон, потащили вперёд, стали что-то говорить в оба мои уха, точно ангел и демон.

– Вон вроде наши! – воскликнула Мариванна.

– Да, вижу голову Ермолаева! – подтвердила и Светка.

Так ангел и демон сошлись во мнении, и вскоре мы воссоединились с шестьсот второй группой.

Следующие несколько минут я постоянно с кем-то обнималась, и отвечала на вопросы, и задавала свои. Совсем забыла о том, чего боялась по пути на журфак: что на мне дурацкое платье, что все остальные явятся модные-премодные и успешные-преуспешные, что нам не о чем будет говорить, придётся заполнять паузы. Я даже немного надеялась на то, что свекровь позвонит и велит срочно возвращаться к ребёнку. А теперь стала надеяться, что не позвонит и не велит…

Сквозь приветствия и поцелуи я слышала настойчивое «динь-динь-динь». Как будто каждый одногруппник принёс с собой по колокольчику. В очередной раз сменив партнёра для объятий (мне достался Храбрых, отрастивший косу, как у незабвенного Никона), я сумела разобрать, о чём звонит колокол. Выяснилось: наши собирались после памятника пойти праздновать в «Оладийную».

– Твой муж, кстати, уже там, он к памятнику опоздал, – сообщила Алейник, пролезшая ко мне сквозь частокол журфаковцев. – Не волнуйся.

А я не волновалась. Я вообще не заметила, что Бестужева среди нас нет…

По узкой Никитской мы пошли от факультета большой компанией, разбившись на пары, будто октябрята на выгуле. Галдели примерно с тем же воодушевлением. Здесь были почти все: Алейник с Ермолаевым, Голубушкина с Дагировым, Храбрых с Удалых, Светка Пронина с Мишлен. Я шла с Яной Яцкевич – мой муж, как известно, ждал нас в «Оладийной», а её уже бывший бойфренд Стас обещал подскочить попозже, если получится. Янка по этому поводу хорохорилась и спрашивала, есть ли у меня с собой помада.

А, да. Где-то впереди маячила знакомая и всё ещё красивая спина. Митя Завадский тоже пришёл на встречу выпускников журфака. И продолжать её решил с нами, а не со своими международниками из пятнадцатой группы. Все этому очень обрадовались. В том числе его девушка Лера, которую он привёл с собой.

– Про международников я ничего не знаю, а вот про вас Митя постоянно рассказывает, – отрывисто проговорила она, почему-то глядя прямо на меня. – Рада наконец познакомиться!

Я знала о существовании Леры. Не то чтобы кто-либо мне о ней постоянно рассказывал, но упоминали: всё-таки и Дагиров с Митей дружил, и Алейник периодически общалась. Он появлялся в моем инфополе, и Лера с некоторых пор тоже. Они вместе работали в очередной хорошей газете, жили где-то на «Молодёжной». Недалеко от Филей, если подумать. Но я не думала.

Мы с друзьями и Лерой дошли до «Оладийной», и тут оказалось, что никакой «Оладийной» больше нет. На её месте теперь был ресторан, весь какой-то красный, бархатный и пафосный, а сверху, над ним, – бар. К бару снаружи, с улицы, шла крутая железная (и очень ненадёжная на вид) лестница. Пока мы гуськом поднимались по ней, я думала: видимо, фраза «до последнего клиента» здесь имеет прямое значение… Бар оказался ничего – попроще, чем ресторан внизу, и самым красным там было лицо Бестужева, который опоздал к памятнику, но зато успел выпить пива за стойкой. Его все громко приветствовали, он же первым делом сгрёб меня в охапку и (тоже довольно громко) спросил, не болит ли грудь и не протекло ли молоко.

После этого я начала каждые пять минут проверять телефон и почти перестала слушать одногруппников – смотритель реактора вернулся на пост.

Кое-какие речи до меня долетали. Бестужев хвастался Наташей – что она умненькая, говорит «папа» и любит песенки. Дагиров, уже год возглавляющий музыкальный журнал, рассказывал, что скоро едет на фестиваль Гластонбери по аккредитации. Мишлен радушно приглашала всех к ним с Геной в гости – в этом году в Хельсинки, а в следующем, дай бог, в Женеву. Лера зачем-то сообщила, что они с Митей сегодня рано проснулись…

Я чуть не пропустила скандал. Собралась уже уходить, наврав всем, что бабушки требуют меня домой. Но тут прозвучал хорошо поставленный, как принято у радийщиков, голос Светки Прониной:

– Да кто вы такие, чтобы меня осуждать?!

Все на секунду замолчали, потом хором заговорили девчонки – Голубушкина и Алейник:

– Светочка, да ты не так поняла…

– Пронина, не бузи! Давай-ка поесть тебе закажем?

Тут я заметила, что Светка довольно пьяна. Обычно, выпив, она, наоборот, становилась нехарактерно тихой и норовила уснуть где-нибудь в уголке (так её однажды чуть не забыли в сарае после свадьбы Алейник с Ермолаевым). Но, похоже, спиртное в баре, заменившем «Оладийную», содержало дозу озверина. Или просто место такое – располагающее к дебошам.

Светка привстала из-за стола, вытянула палец и указала им на Алейник:

– Ты самая умная, да?

– Спорный вопрос, – ответила Таська. – Но сейчас мы спорить не бу…

– Не-е, – Светка угрожающе сузила глаза. – Ты правда считаешь себя о-очень умной. И продвинутой в плане отношений. Услышала про моего Пал Егорыча и давай порицать, глаза вылупила свои. Ну да, он старый. Да, иногда противно бывает, чего уж. Пузо, кожа висит, пятна эти… Сорок восемь не двадцать. Но с ним хоть поговорить интересно. И он мне квартиру снимает на «Павелецкой» в хорошем доме, и машину подарить собирается. А ты, Алейник, о чём со своим мужем разговариваешь? Не, я Петьку люблю, он человек-праздник, но, согласись, больше праздник, чем человек.

Я нашла глазами Ермолаева. Он сидел, чуть приоткрыв рот – удивлённо, обиженно. Моя дочь Наташа так же выглядела, когда вместо яблочного пюре однажды без предупреждения получила рыбное.

– В общем, Тась, – продолжила Светка, пока Алейник молчала, – год деградировать в Немчиновке, ни хрена не делая, а в перспективе пожизненно тащить на себе Ермолаева, как саночки, на которых иногда можно кататься, – это, по-твоему, хорошее применение ума?

– Свет, ну правда, ты что… – вмешалась опрометчиво храбрая Голубушкина, и пронинский палец, конечно, тут же переместился на неё.

– А вот ещё одна осуждающая. Раба любви, ну. История Мариванны, которая любила, но не вышла замуж. Ты правда не понимаешь, Маш, что Дагиров никогда на такой, как ты, не женится? И будешь ждать его, как бабы с войны мужиков не ждали, чтобы что? Чтоб папа не ругался?

С мест одновременно встали Дагиров и я. Но Дима уже получил порцию пронинской правды, так что досталось мне:

– Василева, вот кто умный, так это ты. Ну, я так раньше думала. Но, блин, умный человек делает выбор вовремя (она махнула в сторону то ли Бестужева, то ли Мити). И не залетает так глупо…

– Э! – крикнул не Дагиров, а неожиданно Бестужев.

– Чего, Лёшенька? – Светка направила на него свирепый взгляд. – Фрося отошла от тебя на целых два метра, и все теперь забудут, что она твоя жена и кормит грудью твоего ребёнка?

Около Светки уже стояли два Дмитрия. Дагиров чесал затылок и разводил руками, будто ваял из невидимой глины. Митя наклонился к Прониной и пытался ей что-то втолковать на ухо. Она слушала, временно прекратила проповедь, только сопела протестующе.

– Мить, – снова заговорила Пронина, уже чуть спокойнее, чем раньше. – Тебя я вообще обожаю, ты добро и человечище, и так мне помог. Но, если будешь и дальше сопли жевать, останешься один…