Еще 11 минут радости - Батурина Евгения

И Светка указала на, очевидно, ничего не понимающую Леру. Я тоже посмотрела на Леру и подумала вдруг, какая она симпатичная – тонкие черты лица, веснушки, в носу блестит бриллиантик, как ещё одна веснушка. Хороший у Мити вкус.

Он тем временем принял из рук возвращающейся от барной стойки Мишлен чашку с кофе, что-то сказал. Мишлен кивнула, перегнулась через стол, взяла сумку, порылась в ней, нашла блистер с таблетками, бросила Мите. Они действовали слаженно, как реанимационная бригада. Митя сел рядом со Светкой, подвинул ей кофе, приобнял за плечи.

Остальные не очень понимали, что им делать, поэтому как-то расселись и попытались возобновить беседы. Вокруг Прониной и Мити образовалась зона отчуждения. Я очень хотела подойти, но не решалась. Да и Бестужев бы, наверное, перехватил меня в прыжке…

Вскоре Светка допила кофе, встала, направилась к двери, у которой уже выросла верная Мишлен с двумя сумками – своей и пронинской.

– Ну, всем пока, – сказала Светка и присела в книксене. – Гордая юная девица улетает далеко-далеко.

– Светик, давай, – нежно произнесла Мишлен. – Поехали поспишь.

– Ох, Ленок, не все проблемы можно решить поспав. Хотя откуда тебе знать про проблемы. – Она усмехнулась и взлохматила Лене чёлку. – Ты моя сладкая девочка… ни-че-го не понимаешь. Ты человеку так-то жизнь сломала, между прочим, и тоже ничего не поняла.

– Светик, машина пришла. – Мишлен легко игнорировала неясные намеки.

– Машина пришла, а он, Янка, не придёт! Ты ж больше не можешь сдавать за него экзамены. А Стасик человек деловой. Нету выгоды – нету сделки, – выдала Пронина на прощанье.

Яна Яцкевич вздрогнула, но даже не повернулась. Хотя до этого весь вечер посматривала на дверь, за которой теперь исчезали Светка с Леной…

– На лестнице поаккуратнее, шею не сломай, мля, – запоздало и зло крикнул Бестужев.

На меня он, конечно, тоже потом злился, долго. В баре злился, по дороге к метро, и в вагонах, и на пути от метро к дому. Несколько раз пытался затеять разоблачающую беседу:

– Значит, не казалось мне, да? Про треугольник. Про Завадского твоего. Не зря я ему то есть вломил-то в «Оладийной»?

Или:

– Не, ну ты скажи мне правду. Было у вас? С этим человечищем.

Наконец в лифте более распространённо:

– Слушай, у меня, может, тоже кое-что на работе намечалось кое с кем. Когда ты меня послала тогда. Но я ж честный человек, я женился и всё там оборвал… А ты, Фроськин? Честный человек? А то Пронина так намекнула – «твой» ребёнок. Как будто что-то знает. Может, не мой это ребёнок-то вообще?

Я была в миллисекунде от того, чтобы сказать: «В том-то и дело, Бестужев, если бы это был не твой ребёнок, я бы с тобой не жила».

Но лифт приехал. Мы вышли на лестничную клетку. За старой коричневой дверью с цифрами 71 ждала Наташа.

– Лёш, – я остановила его, взяла за запястье. – Давай договоримся раз и навсегда. Мы вместе. У нас дочь. Живём мирно и дружно. Никаких измен. Никакого вранья. Никаких разводов. И ты не упоминаешь прилюдно мою грудь ни в каком контексте. Всё. Тебе это подходит?

Бестужев смотрел вверх, на закопчённую подъездную лампочку.

– Тебе. Это. Подходит? – повторила я.

– Фр…

– М?

– Ладно, – он улыбнулся несмело.

– Хорошо. Будем считать нашими новыми свадебными клятвами. Тем более что старых и не было, а тебе всё равно менять паспорт…

Недавно мы внимательно изучили документ гражданина Бестужева и выяснили: согласно штампу из загса, женат он не на мне, а на гражданке Васильевой Е. А.

– Все, Фроськин, давай домой, харэ тут топтаться, – Бестужев сказал это тоном начинающего домостроевца, но я почувствовала, что в ту минуту перед лифтом вернула себе немного утерянной власти.

К концу лета мой муж получил новый паспорт (соврав на всякий случай, что потерял старый) и автомобильные права. Купил с помощью родителей подержанную «девятку», водил аккуратно, с Наташей пока ездить боялся.

Я вернулась к дежурству у реактора. Спать не научилась. Волчок игнорировать – тоже. Всё, в общем, шло, как и раньше, только теперь Бестужев если и обсуждал грудное вскармливание, то со мной лично, наедине. Вот такие перемены.

На наших друзей та встреча выпускников повлияла куда сильнее.

Голубушкина, например, бросила Дагирова. Пока он ездил по фестивалям, она, как потом выяснилось, вероломно ходила на свидания с электриком Вовой из города Пушкино. Познакомились они в Пушкинском (хочется сказать музее, но нет) травмпункте. Мариванна по приказу отца поехала в область навещать его бывшего сослуживца с семьёй, наступила в какую-то яму, подвернула ногу и, будучи мнительной, решила показать её врачу. В очереди на снимок сидел Вова со сломанным пальцем на руке. Они разговорились… И всё, пятилетним отношениям с Дагировым пришёл конец.

– Что он такое делал этим пальцем? Он же электрик. В розетку совал? – спрашивала Мариванну Алейник.

Голубушкина счастливо хохотала – она тогда постоянно счастливо хохотала. В июне случилась очередь в травмпункт, в июле Вова познакомил Мариванну с родителями и перевез её вещи к себе, в августе подали заявление.

– Снимки-то те сохранились? Ноги и руки, – интересовалась Алейник. – Это ж ваши первые семейные фотографии!

И Мариванна снова счастливо хохотала.

Я разделяла её счастье не полностью – потому что у меня дома жил совершенно сломленный Дагиров. Ходил тенью, как мог себя наказывал. Не брился, спал на кухонном «уголке», хотя ему, естественно, предлагали нормальный диван в большой комнате, назойливо пытался помогать то мне, то Арише, а однажды без всяких видимых причин решил переложить на кухне пол. Мы с Наташей пришли с прогулки, дома разгром, повсюду грязные следы, а посреди коридора босой Дагиров в подвёрнутых трениках и заляпанной серой жижей майке.

Мы с Бестужевым старались почаще с ним разговаривать (только не о Мариванне), следили, чтоб он хоть иногда ходил на работу (Голубушкина тогда ещё не уволилась из их журнала, что составляло дополнительную трудность), и скрепя сердце приветствовали любые его инициативы, включая ту, с полом. Другую помощь Дима не принимал. Прожил у нас месяц, потом съехал к Мите.

На девичнике перед свадьбой Мариванны выяснилось, что у электрика Вовы замечательная фамилия Гологузов.

– Фамилия-эвфемизм, – прокомментировала Алейник, но Голубушкиной шутка не зашла: всё связанное с «Володенькой» казалось ей прекрасным.

На свадьбе я не была – Наташа заболела – и поздравила чету Гологузовых по телефону. Судя по фотографиям и отзывам бездетных однокурсников, торжество в Пушкино удалось. Даже многоярусный торт, напоминающий курортные ротонды, получился не только красивым, но и вкусным.

Вскоре Алейник рассталась с Ермолаевым. Тихо и без скандалов. Уехала из Немчиновки, устроилась ассистентом в рекламный отдел Большой Газеты, где когда-то работали мы все, а теперь только Бестужев. Месяц прожила у нас в Филях (не на кухне, а в комнате, как нормальный человек), потом сняла двушку в Кунцево пополам с Дагировым. Ермолаев приезжал к ним в гости.

Как-то Таська привезла мне в Фили шесть банок вишни в собственном соку.

– Родители прислали чуть не фуру! – пожаловалась она. – Уродилась вишня, завалила Краснодарский край и соседнее Ставрополье…

Я убрала банки на балкон, Алейник в два счёта ушатала Наташу весёлыми играми, и та уснула посреди «пряток» в контейнере с игрушками. Ариши дома не было – она уехала с подругами в дом отдыха.

– У вас ведь можно курить? – спросила вдруг Таська.

– На балконе только, – ответила я удивлённо. – А ты разве…

– Угу. – Она не сдвинулась с места. – Фрось, скажи, ты со Светкой Прониной с той гениальной встречи выпускников не общалась, часом?

– Нет, – я самую малость покривила душой. – А что?

– Да ничего… Получается, она, зараза, тогда была права.

– Ну, не совсем. И точно не по форме… – начала я.