Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Когда-то он всерьез нацелился осесть в этом спокойном месте, но никак не мог найти что-нибудь по душе, в городе начало с каждым годом прибавляться горластых и бесцеремонных соотечественников, и Андрей Ильич углубился в окрестности. Там, среди аккуратных домиков с лилипуточного размера комнатками и низкими потолками, вдруг увидел на склоне холма что-то совсем несусветное, по немецким меркам, но очень близкое русской душе.

Гюнтер и Марта почему-то решили не обращать внимания на правила местной жизни и выстроили большое шале, в котором хотели жить вместе со своими сыновьями и их семьями. Но дети их выросли настоящими немцами, выучились, переженились и разъехались в разные стороны, оставив своих родителей одних, в пустом доме. Огромное трехэтажное пространство было заполнено эхом и печальными воспоминаниями.

Андрей Ильич и Гюнтер показались друг другу, и он снял себе под временное жилье часть второго этажа с кухонькой, ванной и отдельным выходом. Мастерскую он себе устроил в подвале, по соседству с перепелиными клетками — Гюнтер был убежден, что яйца этих птиц целебные и спасают от старческого бессилия и слабоумия. Марта мужу не перечила, но постояльцу готовила исключительно вредную и очень вкусную немецкую еду.

Андрей Ильич сошел за две остановки от деревни и по известным ему дорожкам в холмистом лесу к дому подошел с задней, хозяйственной стороны. Внутри было тихо — Марта по субботам и воскресеньям была на службе в местной кирхе, а Гюнтер грелся в Каракальских термах.

Андрея Ильича всегда поражала жизнестойкость западных стариков — они никогда не выглядели плохо, их старость не была уродливой или страшной, как это часто бывает на русской земле, они старались вписываться в быстро меняющуюся жизнь, и никто из них не казался одиноким или покинутым. Напротив, часто они были даже более жизнерадостны, чем молодые. Изо всех сил старались поспеть за жизнью, держали себя в руках крепко и старались выдоить из положенного им времени все до капельки. Это была какая-то игра в жизнь или наперегонки с ней.

Но не у Гюнтера с Мартой. Следовало пожить рядом с ними, чтобы понять, каких душевных сил стоил им благополучный вид.

Андрей Ильич спустился в мастерскую, быстро собрал самое важное в дорожную сумку, остальное запихнул в большую картонную коробку, на которой оставил записку Гюнтеру с просьбой отослать коробку в Карловы Вары до востребования — жалеть время преследователей он не собирался:

«Пускай поищут меня в русскоязычной толпе».

Еще в записке попросил прощения за то, что не дождался его и исчезает снова, оставил деньги за аренду на полгода вперед и заторопился к выходу. Доехал на автобусе до маленького поселка около кирпичного завода, забрал там со стоянки свой потрепанный, неприметный «Опель», вдруг понял, что смертельно голоден — в последний раз ел еще во Франции. В ближайшей забегаловке заказал пяток франкфуртских сосисок и смолотил их мгновенно. Взял добавки и начал наслаждаться: обмазывал сосиски сладкой немецкой горчицей, осторожно прокусывал их коричневую упругую оболочку, чтобы не потерять ни капли сока, и заедал кислейшей тушеной капустой. От такого букета вкусов голова ожила и заработала:

«За время, пока посылка идет в Карловы Вары, я получу передышку на пару дней, не больше. Раз они изучали мои маршруты, раз знают про Баден, значит, в Лондоне появляться не нужно. Про Венецию тоже надо забыть, и, возможно, надолго. Что делать дальше — непонятно».

Расплачиваясь за еду, вместе с деньгами он cлучайно достал из бумажника визитную карточку Ангелы фон Дитрих. Удача все-таки его не забывала. Адрес оказался недальним, километров пять в сторону Рейна.

По дороге прикупил букет цветов, коробку пирожных в кондитерской и скоро уже затормозил на тихой улице, с двух сторон которой стояли уютные двухэтажные особнячки. Конечно, так бесцеремонно воспользоваться чемоданным знакомством было очень неосторожно, но другого выхода у Андрея Ильича не было — нужно было отсидеться в неизвестном для преследователей месте, хотя бы до ночи.

Старая куколка, с секатором в руках и в широкополой соломенной шляпе, колдовала возле кустов роз и почему-то совсем не удивилась, когда увидела его. Ласково жмурясь, она повела Андрея Ильича в дом и там, в уютной маленькой гостиной, за накрытым кружевной белейшей скатертью столом, напоила его душистым травяным чаем с домашним вареньем из лепестков роз и рассыпчатым печеньем. Со стен, сплошь увешанных пожелтевшими фотографиями в старинных пухлых рамках, на Андрея Ильича внимательно смотрели многочисленные родственники старой куколки, а тощая желтая канарейка в клетке, стоявшей на подоконнике распахнутого в сад окна, даже осторожно попробовала петь.

Больше в доме явно никого не было, и не было давно, потому что, несмотря на весь тщательно поддерживаемый уют, в нем давно поселилось одиночество.

Ангела вся лучилась от счастья и разговаривала не переставая, как это бывает с людьми, соскучившимися по собеседнику. Болтала о погоде, о розах, о своих внуках, которые обещали скоро навестить ее, и еще почему-то о своей тезке, Ангеле Меркель, которой, по ее мнению, помогло стать канцлером то, что детство ее прошло в ГДР, в стране, где детей хорошо учили и где перед ними ставили высокие цели. Очень многое там было вовсе не плохо. И вдруг, не меняя интонации, она спросила:

— Вы чем-то озабочены, раз так горбитесь все время? Вам неуютно у меня?

От неожиданности Андрей Ильич поперхнулся чаем и начал мямлить что-то про хозяев, которые уехали по печальному похоронному поводу на пару дней и забыли оставить ключи, а он собрался в гостиницу и по дороге решил заглянуть к ней и сейчас очень надеется, что не доставит ей больших хлопот.

Но Ангела перебила его и неожиданно строго сказала:

— Я совсем не буду против, если вы останетесь у меня. В доме много свободных комнат.

Старик поставил точку и отправился на кухню, чтобы тоже сочинить себе чаю.

Он считал себя большим спецом по смешиванию разных трав, и его рецепты пользовались успехом среди знакомых и друзей, оставшихся в Москве. Достал из шкафчика пакеты с разными духовитыми сушеностями и стал соединять их в заварном чайнике. Он думал о том, что c его старостью тоже вышло, не как ему хотелось…

Он ведь и Андрея Ильича сделал сиротой, чтобы не описывать, как родные люди становятся чужими.

Старик знал, что во многом сам был виноват — в конце концов, они ведь не зря чувствовали, что не очень нужны ему, потому что ему спокойнее в собственном мире и интереснее, чем с ними. И не то чтобы он был закоренелым эгоцентриком — нет, напротив, всегда держал всех в голове, старался позаботиться, всегда был готов помочь — деньгами, ну, и временем, конечно. Но в сердце не пускал. И в мысли тоже. Если это называется эгоизмом — значит, он таким и был.

Однако с возрастом во внимании стал нуждаться.

А тут, как говорится, что посеешь — то и пожнешь. Вроде про другое пословица, а очень даже к месту. Тогда он и удрал в эту глушь. Встречая утренние рассветы, он думал о том, что здесь отчетливо виден ход времени и спокойно размышляется над тем, каким будет тот самый, его последний час.

Старик зачерпнул ложечку варенья из черной смородины, положил его на лепешку овсяного печенья, такого же рассыпчатого, какое он когда-то ел у фрау Дитрих, и отхлебнул душистого, густо настоянного темно-красного чая.

Было вкусно.

Андрей Ильич почти утонул в пышной белой перине. Мансардное окно было распахнуто настежь, и в комнату, наполняя ее прохладой, осторожно втекал черный ночной воздух. Голубой отсвет рогатого месяца лежал на стене с гобеленом, изображающим танец пастушек около замка. Было тихо.

Лишь иногда из темного леса, который рос на склонах близких обрывистых холмов, доносился резкий гортанный крик какой-то ночной птицы. Почти засыпая, Андрей Ильич лениво думал, что со старой куколкой вышло не совсем понятно. Было странно, что Ангела так расположилась к нему и так охотно стала заботиться о нем.