Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

И по сей день, вспоминая его слова, я чувствую глубинный страх и вынужден себе напоминать, что я не при смерти. Я не признаю факта своей смерти или смерти Сарьясов. А те, кто не признаёт смерти, обязаны искать живых, которых утратили. Друзья, этот путь длиннее и сложнее моего, он соединяет пустыню с морем. Те, кто не признаёт факта смерти, вынуждены играть с жизнью в ее суровые игры, искать друзей, своих ближних и знать непреложно, что настанет день, когда они их отыщут где-то в ином краю.

20

Через две недели меня разбудили голоса сестер в белом. Они стояли на пороге, подобно двум маякам, и дожидались меня. Накануне мы сговорились, что я в последний раз схожу к могилам Сарьяса Первого и Мухаммад-и Дилшуша — мальчика, чье жизненное странствие всколыхнуло прах, в котором я жил. А еще я хотел провести последний вечер с Икрам-и Кевом — рано утром мне предстояло отбыть в Европу.

В кармане у меня был лишь адрес английской больницы, в которой, по моим сведениям, находился Сарьяс: я не сомневался, что он смотрит в окно на звезды.

В тот день сияние двух сестер не меркло для меня с утра до вечера. Трудно поверить, что столь безразличные глаза способны проливать столь горючие слезы. Мой отъезд знаменовал для них конец этапа, казавшегося им хотя и печальным, но прекрасным. Они твердо верили в то, что я гоняюсь за миражом, что вступил в игру без исхода.

Сестры погадали мне по руке — давно уже они не практиковались в этом древнем искусстве. Разглядывая линии у меня на ладони, они пришли к выводу, что я сгину в морской пучине.

Я лишь посмеялся.

— Неважно! Я все равно не передумаю.

На могилу Сарьяса Первого мы отнесли цветы, свечи и благовония. Пока мы шли туда, сестры раз за разом повторяли:

— Не уезжай, ты же там сгинешь в морской пучине. Ну пожалуйста. Ты ничего не найдешь.

Лавлав, изящная, точно ангел, сошедший с неба, все твердила:

— Отец Сарьяса, за чем ты гонишься? Песчинки, много лет назад разлетевшиеся по ветру, не соберешь снова.

А Шадарья прибавила:

— Мы с Лалой всегда будем к твоим услугам. Как ты знаешь, мы никогда не выйдем замуж. Мы твои родные дочери: останься с нами до конца дней, и мы никогда тебя не бросим. Посмотри, какие здесь прекрасные равнины, воды, детишки! Твои овцы, куры, утки — чем они нехороши? Не уезжай. Мне приснилось, что ты сгинул в морской пучине. Не уезжай, пожалуйста.

Лавлав просунула руку мне под локоть и высказалась тоже:

— Отец Сарьяса, ты каждую неделю можешь ходить к Сарьясу на могилу. Мы будем тебя сопровождать. Он твой сын, твой единственный сын. Я в этом не сомневаюсь. В нем все было такое же, как у тебя. Не ищи никого другого.

Я обнял их обеих и сказал:

— Этого обожженного мальчика я донес на руках до самого последнего гранатового дерева. И там я поклялся, что никогда его не покину. Он — единственный, кто у меня остался в живых. Вы знаете, как я люблю вас обеих. Вы открыли для меня редкостную красоту, которая никогда не сгинет. Вы показали мне, что в мире существуют люди с большим и нежным сердцем, которые никогда не предают тех, кого любят. Прежде чем я вошел в ваш дом и услышал от вас историю Сарьясов, я был погребен в песках. Я бесконечно благодарен вам за ваше великодушие, свет, за то, что я смог сделать первый шаг к новой жизни и не боюсь больше деревьев и листьев. Я ваш пожизненный должник. Но я должен сохранить верность Сарьясам. Долги необходимо отдавать, согласны?

Сестры разрыдались прямо посреди равнины.

— Ты никому ничего не должен. Не уходи. Ты не доберешься до Англии. Мы это знаем точно. Нам это было явлено во сне, шейх печали, отец страданий. Ты туда не попадешь.

Эти разговоры продолжались бесконечно, у нас у всех разрывались сердца. Я был единственным, для кого история Сарьяса еще не завершилась.

В момент, когда я распрощался с могилой Профессора темных ночей, небо надо мной содрогнулось.

— Сердце этого погибшего мальчика, его дыхание — они не здесь. Они в сердце, жизни и дыхании Сарьяса Последнего, который продолжает жить за всех Сарьясов. Вот почему я должен за ним последовать.

— Если ты уедешь, мы превратимся в двух печальных старух, которых некому утешить — ни воспоминаниям, ни людям, — увещевали меня они.

Эти две девушки, друзья, жили прошлым. В наши дни такое большая редкость, но с ними было именно так. И я был для них частью прошлого. Частью давней истории, от которой они не могли отмежеваться, которую не могли предать.

Их боль я ощутил и на могиле Мухаммад-и Дилшуша. Мы все трое поцеловали надгробие и шепнули ему:

— Мухаммад-и Дилшуша, мы тебя любим.

Уже уходя, мы вдруг ощутили в дыхании прохладного ветерка свет его души — в воздухе будто витала какая-то тайна.

— Мы много лет думали только о себе, — произнесли сестры грустно, — а теперь поняли, что мы его любим. Мы любим его с самого первого мига, когда он приплыл к нам по дождевым потокам, промокший до нитки, — или он хотя бы нам небезразличен. Но любовь, неспособная воплотиться, никому не нужна. У нее нет будущего.

Я взял их за руки и повел прочь от могилы.

— Подобные мысли принесут вам лишь тоску и уныние. — В глубине души мне очень хотелось избавить их от укоров совести, мне хотелось, чтобы они жили, совершенно не сомневаясь в собственной невиновности.

И даже теперь каждую ночь, глядя в морскую даль, я произношу:

— О бескрайнее море, о звезды, помогите двум сестрам, помогите им жить с чистой совестью. В истории, которую я рассказываю вам и затерянным в море беженцам, нет виноватых. О спящие волны, я рассказываю не для того, чтобы отыскать виноватого, так какая же вина может быть на сестрах в белом, ангелах, озаривших светом мне сердце? Люди создания нежные. Аллах, ты это прекрасно знаешь.

Когда я взял руки сестер в белом в свои, я ощутил их невероятную хрупкость. Мне показалось, что и они тоже из стекла и, натолкнувшись на препятствие, разобьются. Аллаху ведомо, как я перепугался. Вы представить себе не можете, какой я испытывал страх, когда вел их от могилы и повторял:

— Берегите себя. Вы обе — стеклянные.

С того самого дня, как я покинул родину и сестер в белом, меня постоянно снедает тревога, что в мое отсутствие они разобьются. Она и сейчас со мной, страх, что вот я вернусь, а девушки разлетелись на осколки и от них остались две кучки белой пыли. Эта картина не выходит у меня из головы: две девушки тают будто туман, превращаются в мелкую пыль, ее уносит и рассеивает ветер. Две девушки в любой миг могут растаять в воздухе, смешаться с вечерней дымкой и исчезнуть, оставив по себе лишь два черных шейных платка — символы их любви к Сарьясу Старшему. С сестрами в белом я распрощался, испытывая мучительный страх, что они разобьются и я никогда больше их не увижу.

Они как могли заверяли меня, что не разобьются: они дали пожизненную клятву, что такого не произойдет, и ради этого отказались от любви. Им нужен был брат, который оберегал бы их до самой смерти. Они покинули город, чтобы не разбиться, но страх, что этого все-таки не избежать, что они превратятся в стеклянную пыль, со мною с первой же ночи в море.

В канун моего отъезда они складывали мои вещи и пели, и чем ближе к ночи, тем нежнее делались их голоса. Их одолевала глубокая печаль, но они очень старались, чтобы последние часы в их обществе я провел счастливо. Они принесли мне два самодельных белых цветка из ткани и положили на память в чемодан вместе с моей одеждой.

Лала принесла серебряную вазочку и стеклянный гранат. Вы же помните серебряную вазочку, которая была в руке у Мухаммад-и Дилшуша во время наводнения? Он оставил ее в дар сестрам. Это была самая дорогая памятка о нем, и они отдали ее мне, чтобы я ее взял с собой в путешествие. Лала завернула стеклянный гранат в лоскут красивой бордовой ткани и сказала:

— Он твой. Ты любишь Сарьяса так же, как и мы. Да охранит этот гранат тебя в дороге, да не даст сгинуть в морской пучине.