Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Я положил в чемодан оба дара, поцеловал ее в лоб и заплакал.

В тот вечер появился Икрам-и Кев. Он, как всегда, был задумчив и при этом тих и печален. Я в мельчайших подробностях пересказал ему все новости: про мой визит к Са-и Джалал-и Шамсу, про посещение страшной мрачной больницы, про Сарьяса Последнего с его ожогами, про мой арест и встречу с Якуб-и Снавбаром, про подъем на вершину, где растет последнее гранатовое дерево мира, про принесенную там нерушимую клятву. Все это произошло за очень короткое время.

Он посмотрел на меня с укором:

— Почему ты не взял меня с собой? Как здорово было бы испытать все это!

Мы с ним разделили нашу последнюю трапезу, в последний раз убрали со стола. Мы оба знали, что, скорее всего, расстаемся навеки.

Я сказал:

— Икрам Старший, я обязан все это сделать, сделать сам, как подобает человеку, взявшему судьбу свою в собственные руки и готовому рискнуть жизнью. Никто иной не пройдет этот путь за меня. Каждый человек должен отыскать свои пути, те, которые никто иной за него не пройдет. И некоторые из этих путей нужно пройти, даже если ради этого придется восстать из мертвых, потому что в противном случае смерть твоя останется незавершенной. А я не хочу незавершенной смерти.

В свете керосиновой лампы могучая фигура Икрама отбрасывала гигантскую тень. Медленно потягивая чай, он напутствовал:

— Будь осторожен в море. Береги себя. Там многие тонут. — А потом он — уже во второй раз — достал мешок с деньгами и вручил мне. — Когда доберешься до Стамбула, там тебе придется нелегко. Берегись воров. Тщательно выбирай улицы, где будешь ходить, и судно, на которое сядешь. Как доберешься, дай знать.

— Икрам, друг, я вынужден просить у тебя одолжения, причем непростого, но с этим никто не справится, кроме тебя.

Он печально ответил:

— Что смогу, сделаю, но избыть все страдания я не в силах.

— Знаю, Икрам. Я знаю, какой ты могущественный ангел, знаю, что людям не по силам страдать в одиночестве, и все же самые прекрасные люди в нашей стране всегда предоставлены только самим себе. Проблема не в том, можем мы что-то сделать или нет, а в том, что делать это мы вынуждены исподтишка. Не стану называть это войной, поскольку сражения стягивают к себе все страдания мира. Даже если война ведется против величайшего зла и безоговорочно справедлива, она наводняет землю страданиями и печалью. Нет, Икрам, не справедливость меня интересует. Если бы дело было в ней, я выследил бы убийц Сарьяса Первого, тех, кто причинил столько боли Сарьясу Второму, тех, кто изувечил Сарьяса Последнего. Но справедливость порой предполагает еще большую жестокость, чем ее противоположность. Я говорю о вещах, у которых даже нет названия. Все должны что-то делать, черпая вдохновение из собственной жизни. Именно ты вдохновил меня на все это. Я хочу сказать — научил, как стать человеком, посвятившим себя другим. — Как и в ночь нашего знакомства, я под конец возвысил голос: — Я столько всего оставляю на твое попечение: сестер в белом, Сарьяса Второго в далекой тюрьме, Надим-и Шазада, с которым никогда не познакомлюсь, хотя без него эта история и все истории в мире были бы неполными. Кроме того, я оставляю тебе Черную Звезду, парнишку, которого нужно вытащить из лечебницы, а с ним и других пациентов ожогового отделения, забытых всем миром, оставляю тебе могилы Сарьяса и Мухаммад-и Дилшуша. Посещай их от моего имени. А еще я оставляю тебе последнее гранатовое дерево мира.

Он невозмутимо смотрел на меня и молчал. Потом наконец произнес:

— Я тебе ничего не обещаю, но что могу, сделаю.

На следующее утро я распрощался с сестрами в белом, поцеловал их в лоб — слезы струились по щекам и бороде. Икрам взял меня за руку, помог сесть в машину и сказал:

— Поехали.

Не буду скрывать, мне не хватило душевных сил оглянуться на сестер в белом. Я не решался попрощаться с ними навеки. Вы же понимаете, я должен был постоянно пребывать в движении, не обосновываясь надолго на одном месте. Они и дальше будут там стоять, и утренний ветер будет играть их волосами — волосами, прикосновение которых я чувствую и сейчас, они трепещут над морем, вздымаются и опадают вместе с волнами. Я не смотрел сестрам в глаза, лишь видел их разметавшиеся волосы, которые летели по ветру, а за спинами у них сиял в предутренний час последний столп лунного света.

Солнце едва взошло, когда я пересел из машины Икрама в другую — она должна была доставить меня к границе. Икрам-и Кев открыл мне дверцу, мы обнялись и заплакали в первом свете зари. Между нами возникло то, что глубже и крепче дружбы, — я бы назвал это взаимопониманием. Он умел прочувствовать петляние моих дорог, мои темные ночи, мои ощущения и настроения, столь же переменчивые, как пески пустыни, меняющие форму под дуновением ветра.

— Я должен быть там, в этой чащобе, должен смотреть, какая раненая птичка сядет со мной рядом, чтобы я ее подлечил. — То были его последние слова. Он вытер глаза, передал мне свой носовой платок, попрощался и уехал.

Я заплакал, не в силах сдвинуться с места, в глазах колыхались тени, и ничего более не видел я в этом мире. Когда он отбыл, я с особой остротой ощутил слабость и незащищенность, ощутил неприкаянность, которая более меня не покидала.

Но пути наши разошлись. Мой вел к морю и к концу странствия, которое я должен был совершить один, без спутников.

Вот так вот я, вышедший из пустыни, и ушел в море, покинул город, где за короткое время познакомился со всеми этими людьми. В ту же ночь я сел на паром до Патраса — и в чемодане моем по-прежнему лежало все, чему там лежать полагалось: несколько смен одежды, два стеклянных граната — третий утрачен навеки, серебряная вазочка, кассеты Сарьяса Второго, адрес больницы в Англии, где Сарьяс смотрит в окно на звезды, сучок гранатового дерева, который я намерен носить при себе до самой смерти, вырезка из газеты с фотографией Маршала и его тележки и два волшебных белых цветка, от которых по ночам до меня долетает аромат сестер в белом, и они будто бы возвращаются в мою жизнь.

Последнюю кассету от Сарьяса Второго я получил в Стамбуле, ему свою последнюю отправил из Патраса. Прямо сейчас я рассказываю вам свою историю здесь, на борту этого судна, а он все сидит в тюрьме — дожидается мирного соглашения, после которого сможет выйти на свободу, и мечтает о том дне, когда сменит имя, покинет страну и родит сына, который никогда не услышит имени Сарьяс-и Субхдам.

Друзья, я не знаю, о чем поведаю вам завтрашней ночью. История моя не имеет конца — это повесть о стеклянных мальчиках, живших в стеклянное время в стеклянной стране. Завтра вечером я могу начать ее заново с того же самого места и повести вас иным маршрутом, но завершится он так же, на этой палубе. В конечном счете значение имеет лишь то, что человек может выйти из песков и затеряться в море на суденышке для беженцев. Этот человек — я.

Мои сомнения по поводу исхода этого путешествия лишь прирастают от ночи к ночи. Мы не знаем, что с нами творится, нас уже много ночей носит кругами по опасному морю, и никакой цели в виду. Каждую ночь я кричу в открытое море: «Ты где, Сарьяс-и Субхдам? Я мужчина из песка и воды. Ты мальчик из пепла». Каждую ночь, пока вы спите, я прошу море принести мне весточку от него, доставить ему весточку от меня. Я взываю к Сарьясу, молю его откликнуться, но до меня доносится лишь эхо волн. Я кричу: «Дитя пламени, я спешу к тебе, отзовись!» Нет ответа.

Часто по ночам мне кажется, что затеряться в море — все равно что затеряться в бескрайнем молчании. Сарьяс прошел сквозь пламя и выбрал молчание, потому что у него не было иного выбора. Молчание моря и молчание Сарьясов — а я заплутал в них обоих, утонул в них обоих — суть одно и то же. Друзья, вы с таким терпением меня слушали. Подойдите, дайте мне руки, давайте посмотрим на волны, что всегда и вовеки держат нас в круговом движении. Видите, звезды глядят на нас с неба, и отовсюду звучит одна и та же мелодия. Всё говорит: помедли, разгляди как можно больше.