Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Разумеется, роман в курдской литературе появился за несколько десятилетий до Бахтияра Али, когда процессы советской модернизации затронули курдов Кавказа и Араб Шамилов [75] написал и издал в СССР «Курдского пастуха» (1935). Его пример доказывает, что Махмуд Тарзи не ошибался в своей оценке политической значимости романа как жанра: как только «Курдский пастух» был переиздан в Ливане в 1946 г., его после обсуждения на уровне кабинета министров мгновенно запретили в Турции по личному указанию президента Исмета Инёню. Впрочем, жизненный уклад и опыт курдского населения в разных странах сильно отличались, и импульсы советской курдской культуры хоть и долетали до Ближнего Востока, но не могли растормошить гораздо более многочисленное курдское население.

Таким образом, когда в конце 1980-х гг. Бахтияр Али принялся писать в жанре романа, он не шел по накатанной колее и привносил много нового. Первый роман под названием «Смерть второго единственного ребенка» (Margi Taqanay Dwam) увидел свет лишь в 1997 г. Этому способствовали политические события, когда эпоха жесткой политической цензуры ушла после восстания 1991 г. Сразу же после начала восстания Бахтияр вместе с другими писателями начал выпускать журнал «Азади», но им удалось издать всего пять номеров — даже в освобожденном от Саддама Курдистане современная курдская культура сталкивалась с политическими и социальными ограничениями. В 1992 г. Бахтияр Али опубликовал свой первый, почти самиздатовский, сборник стихов. Одновременно он включился в общественную жизнь и в 1992–1994 гг. провел множество панельных дискуссий и семинаров в де-факто полуавтономном курдском регионе [76], пользуясь определенной свободой слова.

Но эти новообретенные свободы были очень условными — социальные конфликты и насилие, гражданская война 1994–1997 гг. между Демократической партией Курдистана [77] и Патриотическим союзом Курдистана [78], а также нараставшая нищета продолжили выдавливать из региона его жителей, пускай и менее быстрыми темпами, нежели во времена диктатуры Саддама. После начала гражданской войны между иракскими курдскими партиями в сентябре 1994 г. Бахтияр Али тоже перебирается в Германию, с которой отныне и связана его жизнь. Он продолжает переосмыслять пережитое в жанре романа, но уже рассказывает историю и прошлое курдского народа, социальные, политические и экономические дилеммы, с которыми он сталкивается, опираясь на инструментарий популярного в то время магического реализма.

Почти десять лет потребовалось автору, чтобы переложить на бумагу свою жизнь в 1990-е гг. Роман «Последнее гранатовое дерево» впервые был опубликован на курдском языке (сорани) в 2002 г. Впрочем, он не обрел особой популярности на родине, где общество оставалось под жестким контролем курдских партий, не нуждавшихся в полном намеков на новую коррупцию и тиранию произведении. Все изменилось, лишь когда роман привлек к себе внимание за рубежом, на что ушли еще многие годы. Космополитизм и либерализм автора, наряду с его интеграцией в западноевропейскую литературную среду, позволили сюжетам из Иракского Курдистана оказаться в мейнстриме европейского литературного процесса, когда в 2016 г. два его романа стали, соответственно, первыми курдскими романами, переведенными на Западе: «Гезельнус и сады воображения» (Ghezelnus u Baxekani Xeyal) на английский, а «Последнее гранатовое дерево» — на немецкий. Последний оказался особенно успешным, его перевели еще на четыре языка и отметили престижными западноевропейскими премиями. Швейцарская газета Neue Ziircher Zeitung (NZZ) включила роман Бахтияра Али в список ста лучших книг первой четверти XXI в.

Стоит сказать, что успеху романов способствовали и некоторые внешние факторы. Создание под прикрытием западных государств автономии в Иракском Курдистане вызвало интерес к культуре региона. А последующий коллапс государственных систем в регионе в результате возникновения экстремистских течений, равно как и противоречивые процессы в самом Иракском Курдистане, вызвали вопросы о смыслах политической борьбы. И смыслы эти ищутся людьми не только в политических дискуссиях, но и в творчестве. Потому выход в свет перевода «Последнего гранатового дерева» накануне референдума 2017 г. о независимости Иракского Курдистана вовсе не случаен, а отражает интерес Запада к курдской интерпретации событий.

Разочарование в модернизации и вроде бы рациональных политических устремлениях (пресловутый «конец истории» как мнимый провал всех поисков альтернативы существующему к концу XX в.) способствовало и сохранению популярности магического реализма на глобальном уровне. Ведь если после десятилетий борьбы результатом становится лишь новая коррумпированная тирания, созданная бывшими борцами за свободу, — не лучше ли оставить тщетные усилия найти рациональный выход и вместо того искать магическое в том, что у нас есть, ту самую «чудесную реальность»? В этом смысле «Последнее гранатовое дерево» выглядит и как художественное произведение, и как документ эпохи. Впрочем, все выдающиеся литературные произведения сочетают в себе множество граней.

Каждый волен сам выбирать, как воспринимать роман. Он никого не обличает, он просто выводит порой абсурдную реальность в другие измерения, сохраняя при этом возможность дешифровки повествования и как социально-политической критики, и как сугубо эстетического творения. Перевод сохранил все особенности оригинала в возможности множественного восприятия и трактовки. Переводчику Александре Глебовской пришлось решить в связи с этим непростую задачу, учитывая глубину сюжета и настойчивый отказ автора от упрощения сюжета до уровня рациональных причинно-следственных связей в пользу сохранения жизненной неопределенности и непредсказуемости. Говоря о рафинированной и витиеватой композиции романа, знакомый курдский интеллектуал-земляк Бахтияра Али из Сулеймании заметил, что сам автор открыто настаивает: «Я не должен спускаться на уровень читателя, пусть читатель поднимается до моего уровня».

В политическом смысле роман затрагивает многоплановую проблему. Вчерашние революционеры становятся тиранами будущего. Те, кто находится между ними, — солдаты (курдские пешмерга [79]) и простой народ, вся социальная структура общества и его экономические основы — страдают от политической грызни и алчности вождей. Повествование ведется от первого лица бывшего бойца пешмерга Музафар-и Субхдама, который начинает свой рассказ в роли пленника. Он освобождается из тюрьмы, где провел двадцать один год. Однако вместо того, чтобы обрести свободу, он оказывается в роскошном особняке, окруженном густым лесом, где вскоре узнает, что его старый друг детства Якуб-и Снавбар намерен держать его в заложниках, чтобы они могли вместе состариться вдали от мира, охваченного разрухой и болезнями. Много лет назад, когда они оба были молодыми бойцами пешмерга, мечтавшими о светлом будущем для курдского народа, Музафар пожертвовал своей свободой, чтобы друг избежал наказания.

Музафар возвращается тогда, когда о нем почти никто не помнит, считая его погибшим, в то время как Якуб сколотил огромное состояние и обрел власть. Раны Якуба, нанесенные конфликтами и коррупцией, глубоки, и он видит в Музафаре чистую душу, присутствие которой в конце концов должно очистить его от грехов. Однако наш герой не хочет менять одну тюрьму на другую, преследуя единственную цель — он хочет узнать, что случилось с его маленьким сыном, которого он был вынужден оставить, когда его схватили много лет назад. Отправившись в заключение, Музафар просил Якуба только об одной услуге: позаботиться о дорогом ему человеке.

Опытный рассказчик, Музафар сплетает историю своих поисков с историями других персонажей, с которыми он знакомится в пути. Всякий раз, когда он спрашивает о своем сыне, ему отвечают, что тот умер, но никто не может или не хочет сказать, как и когда это произошло. Музафару снова и снова советуют не искать ответов, принять правду и жить дальше. Но на протяжении всех лет, которые он провел в заключении, позволив всем остальным воспоминаниям улетучиться, его поддерживала лишь мысль о том, что где-то на земле есть человек по имени Сарьяс-и Субхдам — его сын.