Анжелика Янчевская
Попаданка в беременную. Бывшая жена дракона
1
— Пустоцвет.
Слово, холодное и острое, как осколок льда, вонзилось в мучительный, вязкий туман, что клубился в моей голове. Оно не просто прозвучало — оно просверлило себе путь сквозь гудящую боль, выдергивая меня из липкой, обволакивающей темноты, в которой было так обманчиво спокойно.
— Год, Оливия. Я дал тебе год.
Голос. Глубокий, рокочущий, с бархатными, но стальными нотками. От такого голоса, будь я на сорок лет моложе, по коже побежали бы мурашки совсем иного толка. Но сейчас он был лишь источником боли, молотом, бьющим по наковальне моего сознания. Голос, привыкший не просить, а повелевать.
— Целый год, чтобы ты исполнила свой единственный долг.
С неимоверным усилием, словно поднимая могильные плиты, я разлепила веки. Ресницы склеились, во рту стоял отвратительный горько-кислый вкус, а голова раскалывалась так, будто в ней всю ночь гуляла бригада строителей с отбойными молотками.
Комната тонула в сером предрассветном сумраке. Высокие стрельчатые окна, занавешенные тяжелым бархатом, пропускали лишь скупые полосы света. Все плыло и качалось, как палуба корабля в шторм. Все, кроме одной фигуры. Силуэт мужчины у дальнего окна был до ужаса, до невозможности четким.
Высокий, широкоплечий, словно высеченный из темного мрамора и сгустившегося гнева. Длинные, иссиня-черные волосы, чуть тронутые серебром на висках, были небрежно перехвачены на затылке простой кожаной тесьмой. Он стоял спиной ко мне, глядя на что-то за окном, и сама его поза излучала напряжение и холодную ярость.
Даже со спины он был красив. Красив хищной, беспощадной мужской красотой, от которой у девчонок замирает сердце и подгибаются колени. Эх, была бы я помоложе … Мысли путались, цеплялись одна за другую. Какой еще мужик? Я ведь… на дачу ехала. В стареньком ПАЗике. С рассадой помидоров…
— Я… — я попыталась подать голос, но из пересохшего, ободранного горла вырвался лишь сиплый, едва слышный хрип. Тело ощущалось чужим, ватным и совершенно беспомощным. Словно не мое. Я едва сумела пошевелить пальцами на тяжелом, прохладном шелке простыни.
— Молчи, — отрезал он, даже не удостоив меня поворотом головы. Его голос ударил, как хлыст. — Я уже все решил. Ты не смогла подарить моему роду наследника. А жена-пустоцвет мне не нужна.
Пустоцвет… Снова это слово. Так называли в деревне яблони, что пышно цвели каждую весну, но никогда не давали плодов. Красивые, бесполезные деревья. Мой первый муж, Колька, слесарь с вечно пьяными глазами, бросил мне в лицо такое же слово тридцать лет назад, когда врачи вынесли вердикт. А теперь… откуда оно здесь? В этом странном, до жути реалистичном сне?
— Согласно закону Драконьего Рода, я развожусь с тобой. Наш союз расторгнут с этого дня.
Развод? Какое официальное, чужое слово. Я ведь одинокая женщина, ехала на дачу. Помню визг тормозов, удар, крики… Стекло, летящее в лицо…
Мужчина наконец медленно повернулся. И я утонула. Просто пошла ко дну в его глазах. Тёмных, как осенняя ночь, почти черных, в непроглядной глубине которых плясали крохотные золотые искры. Искры ярости, застарелой боли и горького разочарования. Он молод, выглядит лет на тридцать, но во взгляде читается вселенская усталость.
— Ты думала, я буду терпеть это вечно? — он начал медленно приближаться к огромной кровати, на которой я лежала. Каждый его шаг, мягкий и выверенный, отдавался гулким ударом в моей голове. Шаг хищника, загоняющего раненую добычу. — Думала, моя доброта и терпение безграничны? Я дал тебе все, что мог: имя, которое здесь уважают, статус леди Райвен, богатство, о котором ты и не мечтала. А взамен ждал лишь одно. Всего одно. И ты не справилась.
Он остановился у самого изножья кровати, возвышаясь надо мной, как судья над преступником. Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя крохотной, слабой, раздавленной. Кто он? Почему он так зол? И почему от его вида что-то внутри сжимается не только от страха, но и от странной, болезненной, почти щенячьей тоски?
— Наследника мне родит другая, — констатировал он безжалостно, и эта фраза прозвучала как приговор.
Конечно, родит. Мужики, что в моем мире, что, видимо, в этом сне, все одинаковые. Не работает старый станок — выкинуть, купить новый. Практично.
— Ты разочаровала меня, Оливия, — его голос стал тише, но от этого еще более жестоким. — Разочаровала как женщина и как леди рода Райвен.
Он сделал паузу, давая словам впитаться, пропитать собой воздух, отравить его окончательно. Я молчала, пытаясь удержать ускользающее сознание. Оливия… Значит, эту девочку, из моего сна, зовут Оливия.
— Я не оставлю тебя нищей, — продолжил он с тем же ледяным, отстраненным спокойствием. — Я не из тех, кто выбросит свою… бывшую жену на улицу. Я слишком чту имя своего рода. Я выделил тебе небольшой, но приличный дом в столице и достаточное содержание. Можешь жить там до конца своих дней. Не зная забот.
Дом в столице… Содержание… Мой практичный, дачный ум тут же включился, оттесняя боль. Дом с участком? Хоть сотки три? Дрова или уголь? А «содержание» — это сколько в месяц? На семена хватит? На навоз?
Он развернулся, чтобы уйти. Шаг, второй по каменному полу. Его спина была прямой и несгибаемой. Кажется, все кончено. Кажется, я снова могу провалиться в эту спасительную, безболезненную темноту.
— Собирай свои вещи, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, уже у самой двери. — Завтра на рассвете карета отвезет тебя в столицу. Ты покинешь этот замок. Навсегда.
Дверь захлопнулась. Тяжелый дубовый массив с коваными петлями. Грохот от удара всколыхнул тишину, эхом отозвался в каждом уголке огромной, холодной комнаты и в моей раскалывающейся голове.
Я осталась одна. Одна в оглушительной тишине, пытаясь собрать воедино осколки чужих воспоминаний о каком-то лорде Райвене и своих собственных, о ПАЗике и рассаде. Голова закружилась с новой силой, комната поплыла. Я попыталась приподняться на локтях, но руки подломились, и я бессильно рухнула обратно на мягкие, но холодные подушки.
Беспомощный взгляд скользнул по комнате, зацепившись за изящный туалетный столик из темного, почти черного дерева. На его идеально отполированной поверхности, рядом с серебряной шкатулкой для драгоценностей и щеткой с костяной ручкой, стоял маленький, почти незаметный пузырек из темного стекла. Пустой.
И в этот момент из самых глубин чужой памяти, как ил со дна болота, всплыл яркий, страшный образ: тонкие, дрожащие девичьи пальцы с трудом откупоривают тугую пробку… горькая, обжигающая жидкость льется в горло… А следом — волна отчаяния, такого густого, черного и всепоглощающего, что от него можно было задохнуться.
Яд.
Господи. Девочка отравилась. Бедная, глупая девочка. Из-за мужика… Да разве ж они стоят того, чтобы из-за них жизнь свою губить? Козлы они все, что лорды, что слесари. Бросил, как только узнал, что бесплодна. Все они одинаковые, на одном станке деланные.
В глубинах моего сознания, затуманенного то ли жаром от яда, то ли бредом после аварии, смешались две реальности, две боли, две трагедии. Мое собственное одиночество, мой давний приговор — «пустоцвет», — и этот яркий, жуткий, невыносимо реалистичный сон о девушке по имени Оливия. Ее отчаяние отзывалось во мне глухой, знакомой, застарелой болью.
Внезапно дверь тихо скрипнула, и в комнату, семеня, вошла молоденькая девушка в простом сером платье и белом чепце. Служанка. Она несла небольшой поднос с кувшином воды и чашкой. Увидев, что я не сплю, она испуганно вздрогнула, но потом подошла ближе. Ее взгляд метнулся к туалетному столику, и она замерла. Проследила за моим мутным взглядом и увидела то, что увидела я. Пузырек.
Она подскочила к столику, схватила его дрожащими руками.
— Миледи… — прошептала она, и ее круглые глаза расширились от ужаса. Она поднесла пузырек к носу, принюхалась и побледнела как полотно. — О, Великие Духи… Что вы наделали?.. Я… я позову господина! Лорд должен знать!
