Попаданка в беременную. Бывшая жена дракона (СИ) - Янчевская Анжелика

Она, спотыкаясь, выбежала из комнаты. А я осталась лежать, глядя в высокий, украшенный лепниной потолок. Сон становился все более навязчивым, детали — все более четкими.

Снаружи, в коридоре, послышались торопливые, тяжелые шаги. Они приближались. Быстро.

И в этот самый момент, меня накрыло ледяной волной осознания, от которого волосы на затылке встали дыбом.

Это не сон. Это не бред после аварии. Это все по-настоящему. И тот разъяренный, но, собака такая, красивый мужик, сейчас вернется. И он будет очень, очень зол.

2

Тяжелый дубовый засов с той стороны двери с глухим, чугунным стуком упал в свои пазы. Дверь со скрипом, от которого заломило зубы и свело скулы, распахнулась настежь. На пороге стоял он.

Если мгновение назад я еще могла цепляться за абсурдную мысль о сне, то теперь эта надежда испарилась, как роса под палящим солнцем. В комнату вместе с ним ворвалась не просто злость — в ней ощущалось почти физическое давление, жар, от которого воздух загустел и задрожал.

Сейчас в его глазах не было того ледяного, отстраненного презрения. В их чернильной глубине бушевало настоящее пламя. Золотые искры, что я видела раньше, превратились в ревущий, неукротимый пожар. Он шагнул через порог, и мне показалось, что температура в просторной спальне подскочила на десяток градусов. Служанка, залетевшая следом, замерла, и вжалась в стену.

— Ты решила бросить тень на мое имя? — его голос был тихим, почти шипящим, и от этого становился еще страшнее. В нем не было крика, лишь сдавленная, клокочущая ярость. Он даже не смотрел на меня. Его взгляд, раскаленный добела, был прикован к пустому пузырьку, который все еще сжимала в побелевших пальцах перепуганная девушка. — Решила устроить это жалкое представление? Умереть в моем доме, чтобы все королевство шепталось о том, что лорд Дарек Райвен, довел свою молодую жену до могилы?

От его взгляда, даже направленного на служанку, хотелось сжаться в комок, стать меньше пылинки на ковре, просочиться сквозь щели в полу. Он медленно перевел взгляд на меня, и я почувствовала себя пригвожденной к постели.

— По закону, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, и в его голосе прорезался отчетливый металлический лязг, — в случае твоей смерти я, как безутешный вдовец, должен был бы соблюдать траур. Три года! Три проклятых года, Оливия! Ты решила отнять у меня три года, чтобы отомстить за свою никчемность? Три года, пока другие лорды женятся и рожают наследников, я должен был бы носить черное и изображать скорбь по женщине, которая не смогла выполнить свой единственный долг!

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова, да и что я могла сказать? В голове царил полнейший хаос. Какой траур? Какие три года? Я просто пыталась понять, где я, черт возьми, нахожусь, а этот великолепный, но абсолютно безумный мужчина обвинял меня в каком-то заговоре. Мой мозг, привыкший к схемам посадки огурцов и графикам полива, отказывался обрабатывать эту информацию.

— Так вот, леди Оливия, — он сделал еще один шаг ко мне, и служанка испуганно пискнула и отскочила в сторону, выронив злосчастный пузырек. Тонкое стекло со звоном разлетелось на мелкие осколки по каменному полу. «Хорошо, что пол каменный, — мелькнула идиотская мысль, — был бы ламинат, пришлось бы еще за царапины платить». — Ты будешь жить. Я заставлю тебя жить. Ты будешь жить долго и, смею надеяться, мучительно, проклиная тот день, когда решила сыграть со мной в свои жалкие, бабские игры.

Он резко развернулся к застывшей изваянием у стены служанке. Его приказ прозвучал как удар кнута: — Лекаря! Живо! Найди магистра Элиаса, где бы он ни был! И чтобы через час она была на ногах!

С этими словами он круто развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась известковая крошка.

Я не помню отчетливо, как появился лекарь — пожилой, сухой мужчина с цепкими пальцами и пронзительным взглядом. Сознание то уплывало в вязкую, спасительную темноту, то возвращалось, выхватывая отдельные картины. Помню, как меня заставляли пить какие-то невероятно горькие отвары, от которых все внутри горело. Как прохладные, уверенные руки ощупывали мой пульс, давили на живот, заставляя тело извергать остатки яда. В один из моментов просветления я увидела склонившееся надо мной заплаканное лицо той самой служанки.

— Ох, миледи, ну как же вы так, — шептала она, утирая мне лоб влажной, прохладной тканью. — Разгневали лорда. Он же… он же дракон, миледи. Им нельзя перечить. Их ярость страшна. Когда они в гневе, они сжигают дотла все, что им дорого.

Дракон? Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. Ну да, во сне, а это все еще казалось дурным сном, все возможно. И не такие чудеса привидятся, когда автобус с тобой внутри сминается, как пустая консервная банка. Господи, что за мир, откуда драконы? Такого даже в сказках не читала, змей Горыныча читала, о трех головах, а чтобы мужик красивый, а по факту ящер злобный, никогда не слышала.

— Он ведь теперь милости своей вас лишит, — продолжала сокрушаться служанка. — Дом в столице, содержание... Все прахом пошло. Говорит, раз вы так хотели умереть, он предоставит вам эту возможность. Только медленно. И не под его родовым именем.

К вечеру силы начали понемногу возвращаться. Голова все еще кружилась, но туман постепенно рассеивался. И вместе с ним приходило осознание всего ужаса моего положения. Это не сон. Это другая, чужая реальность. И я заперта в чужом, благо молодом теле, во власти разъяренного мужика, который, к тому же, еще и дракон.

Он вернулся, когда за окном уже сгустились лиловые сумерки. Вошел без стука, тихо, как тень. На этот раз он был пугающе спокоен. И эта звенящая, холодная тишина была хуже любого крика.

— Лекарь сказал, что твоей жизни ничего не угрожает, — произнес он, останавливаясь посреди комнаты. Пламя в его глазах погасло, оставив после себя лишь выжженную черную пустоту. Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался заглянуть в самую душу. Я съежилась под этим взглядом, инстинктивно натягивая шелковое одеяло до самого подбородка.

— Раз ты так жаждешь забвения, я тебе его предоставлю, — наконец сказал он ровным, безжизненным голосом. — Я отменяю свое прежнее решение о доме в столице и содержании. Ты получишь то, чего, очевидно, заслуживаешь. Дальнее, заброшенное имение на северной границе. Местные называют его "Вдовьи слезы", потому что оно стоит на границе у самого Гиблого леса. Там и доживешь свой век. Может, холодный северный ветер остудит твой пыл и научит ценить жизнь, которую я тебе сегодня великодушно сохранил.

Он подошел к прикроватному столику и бросил на него тугой кожаный кошель, который с тяжелым звоном ударился о полированное дерево.

— Этого хватит, чтобы не умереть с голоду в первый же месяц. А дальше — как знаешь. Можешь снова попытаться свести счеты с жизнью. Там свидетелей не будет, а если и будут, то мое имя, уже никто не потревожит.

Он развернулся и бесшумно пошел к выходу. У самой двери остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Повозка будет ждать на рассвете у задних ворот. Не заставляй меня применять силу, Оливия.

Дверь за ним тихо закрылась, оставив меня одну в оглушительной, мертвой тишине. Я перевела взгляд с двери на кошель, потом на свои, но такие чужие, тонкие, изящные руки с длинными пальцами. Ссылка значит. Заброшенное имение на границе с Гиблым лесом.

И в этот самый момент, вместо страха или отчаяния, которые, наверное, должна была бы испытывать юная леди Оливия, я почувствовала укол злого, отчаянного веселья. Он думает, что сломал меня? Он думает, что я сдамся из-за «заброшенного имения»? Напугал ежа голым задом! Да у меня теперь есть то, о чем я и мечтать не могла: молодое, дай бог, здоровое тело, второй шанс прожить жизнь, еще и свой собственный дом с землей. Да мне в прошлой жизни, даже ипотеку не дали, чтобы свой дом купить, всю жизнь по коммуналкам.

А тут — целое имение! Пусть заброшенное, пусть у черта на куличках. Это детали.