Annotation
Меня зовут Гризельда Морн, и на этой неделе меня снова казнили. Жаловаться грех: публика в восторге, бургомистр при деньгах, а палач Гуго приносит печёные яблоки и очень мило извиняется. Однако тут приезжает столичный ревизор, и выясняется, что проблемным бессмертием меня снабжает тыква с жутким характером. Сбыть её можно только добровольно, но до ночи Всех Святых что-то желающих не наблюдается. Кроме одного. Но ему я как раз отдавать ничего не собираюсь!
Марина Комарова
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Конец ознакомительного фрагмента.
Марина Комарова
Любимая жертва палача
Глава 1
На этой неделе меня казнили третий раз.
Не то чтобы я жаловалась. Вторник и четверг — это так. Будние дни, потому публики десятка полтора, скучающий писарь и две старухи с вязанием. А вот суббота — совсем другое дело. Тут уже и зеваки, и шарики, и все что-то жуют. Сразу чувствуется оживление.
Бургомистр Пфеффер стоял у лестницы на эшафот и лично отрывал билетики:
— Проходим-проходим, уважаемые! Первые ряды заняты, места сбоку по две монеты! Приобретаем абонемент на девять казней — десятая бесплатно!
— Господин бургомистр, — крикнули из толпы, — а если она в этот раз все-таки помрет?
— Тогда, любезнейший, вы присутствуете при историческом событии и должны быть счастливы, — не моргнув, отозвался Пфеффер. — Возврату билеты не подлежат.
Бургомистр всегда был хватким мужиком. Этого у него не отнимешь.
Меня тем временем привязывали к столбу. Веревка была новая, пеньковая, и кусалась, зараза так, что хотелось совершенно неблагородно почесаться.
— Потуже-потуже, — посоветовал Тыквентий снизу.
Этот еще. Сидит, рыжая морда, у подножия столба среди палой листвы. Жирненький, яркий и абсолютно довольный жизнью. Кто-то из детей в прошлом году вырезал ему рожу ножом, с тех пор он ухмылялся круглосуточно, включая те моменты, когда молчал. Молчал он, впрочем, редко.
— Тыквентий, перестань, — строго сказала я.
— Что Тыквентий? Я тридцать лет Тыквентий. Тебе воротник поправить? Ты левым плечом заваливаешься, некрасиво выходит.
Не уверена, что тридцать. Но он почему-то все время называет именно это число. Видимо, нравится.
— Тебя бы к столбу.
— Меня нельзя, — с достоинством сказал он. — Я — имущество ведьмы.
Клацхен-цацхен, спорить с овощем на глазах у трехсот человек — верный способ подтвердить все, что о тебе говорят. Впрочем, кого это удивит?
Толпа тем временем предвкушала. Пахло жареным луком, пивом и чуть-чуть чем-то паленым, потому что кто-то опять притащил на площадь бочку со смолой в надежде, что сегодня попробуют по-старому. Пробовали в позапрошлом году, кстати. Я тогда просидела в огне до вечера, потому что стеснялась выйти раньше и испортить людям праздник. А кушать, между прочим, очень хотелось!
Дородная женщина в первом ряду подняла на плечи сына, чтобы видел получше. Мальчишка радостно помахал мне. Я помахала бы в ответ, но руки были заняты столбом. Поэтому пришлось подмигнуть.
В какой-то момент толпа притихла, и я поняла, что вышел Гуго.
Он всегда выходит одинаково. Сначала появляется внушительный топор, потом не менее внушительное плечо и уже после весь остальной Гуго. В нем шесть с половиной футов и, я подозреваю, ни одной злой мысли за всю жизнь. Черный кожаный фартук с белой надписью поперек груди: «Я БОЮСЬ ЕЕ». А снизу криво нарисованный череп.
Надпись сделали ученики цеха энное время назад в шутку. Гуго носит ее до сих пор и не думает избавляться. Горожане уверены, что эта надпись про мои проклятия, но есть нюанс. Никаких проклятий нет.
Он поднялся по ступеням, остановился в двух шагах и вежливо поздоровался:
— Доброе утро, госпожа Морн.
— Доброе, господин Кроткий, — кивнула я.
— Хорошо выглядите.
— Даже привязанная к бревну?
— Оно вам идет, — сказал он и тут же уставился на топорище с таким ужасом, будто оно само это произнесло.
Ну да, местечко для комплиментов, конечно, специфическое.
Из-под капюшона палача были видны только глаза. Голубенькие. И с ресницами, которым завидовала бы любая девица на выданье. Три года смотрю в эти глаза примерно раз в месяц. Временами чаще, временами реже — тут все зависит от частоты казней.
— Вы позавтракали? — заботливо поинтересовался он.
— Нет.
— Плохо.
— Гуго, меня сейчас будут казнить, — напомнила я. На всякий случай.
— Одно другому не мешает, — упрямо сказал Гуго.
Хм, наверное, в этом что-то есть.
Писарь на помосте тем временем развернул свиток и заголосил про ведьмовство, порчу скота, наведение бородавок на почтенную вдову Дорту и сношения с силами, каковые он перечислять не станет из скромности. Скота я не портила, бородавки у Дорты свои, я даже мазь ей носила бесплатно, дура.
Сношения… Давайте посмотрим правде в глаза. В этом городке с приличными кавалерами большая проблема. Тут и простенького не найдешь, про какие уж силы может идти речь!
— Приступайте, — вздохнул писарь.
Гуго встал у столба. Мою веревку развязали и подвели меня к плахе. У нас, знаете ли, уже график. По субботам плаха, а по будням веревка. У нас в Кюрбисхайме все быстро становится традицией.
— Простите, — потупился он.
— Ничего страшного, — успокоила я.
— Я обещаю, что в этот раз постараюсь.
Гуго Кроткий всегда старался. Это уж я знаю.
Он выпрямился, и толпа набрала воздуха в грудь.
— Внимание! — заорал снизу Тыквентий. — Сорок вторая попытка! Ставки принимает господин Пфеффер, шансы один к сорока двум, но вы все равно ставьте, у нас же праздник!
Топор пошел вниз. Хороший, кстати, топор. Гуго его точит каждое утро, об этом судачат все в городе.
Я зажмурилась и… Дальше удар, темнота, короткое и очень обидное ощущение, будто тебя целиком выворачивают наизнанку, а потом… холод на затылке, будто кто-то приложил туда мокрую тряпку.
Я громко чихнула. Триста человек воодушевленно взревели.
— Ставки не принимаются! — завопил Пфеффер. — Ставки не принимаются, я сказал!
Я села на плахе и потрогала шею. С ней порядок, а вот с воротником опять беда-беда. Зашивать его мне своими ручками, а нитки нынче по четыре монеты моток!
Гуго стоял надо мной, опустив топор. Плечи тоже опустил. Да и вообще выглядел так, словно это его только что казнили.
— Госпожа Морн…
— Гуго, не начинайте.
— У нас это семейное, — тихо произнес он. — Дед, отец, дядя… Никто ни разу не промахнулся.
— Вы и не промахнулись, — заметила я.
Шея может подтвердить!
Это его почему-то добило совсем. Вот каждый раз он такой грустный, что прямо хочется погладить и забрать домой.
Тем временем площадь начинала пустеть. Дети растаскивали сувенирные тыквы. Пфеффер, паразит, велел вырезать на них мое лицо, и продавались они, честное слово, лучше моих зелий.
Гуго вернулся с пледом и котелком. Я даже не заметила, как уходил-то. Надо же.
Плед, кстати, он приносит с прошлой осени, с тех пор как я после одной особенно ветреной казни неделю кашляла. Потом пришлось лавку даже закрыть и сидеть с горчичниками и горячим молоком. А налоги, между прочим, сами себя не заплатят!
У Гуго, кстати, не только хороши глаза и ресницы, но еще и орлиный нос с горбинкой. И черные-черные волосы.
— Печеные яблоки с медом, — сказал он, устраиваясь на ступенях эшафота. — Осторожно, горячие.
— Вы это на своей жаровне сделали?
— Конечно.
— Гуго, у вас на этой жаровне вообще-то клеймят.
— Я ее мою, — оскорбленно сказал Гуго.
Яблоки были невероятные, тут не поспоришь. Мы сидели рядышком, свесив ноги, и я жаловалась на Дорту, которая донесла на меня в четвертый раз за месяц, а он кивал, соглашаясь, что Дорта коза еще та.
