«В ночь на первое листопада в присутствии духовной комиссии из столицы!
Ярмарка с полудня. Оркестр в два состава и тыквенный ряд. Места на трибунах от шести монет, стоячие по две. Дети до семи бесплатно».
Внизу, помельче значилось:
«Заключительное мероприятие сезона. Повторов не будет».
Ради такого дела меня вызвали в ратушу на согласование.
— Гризельда, милочка! — Пфеффер был счастлив по самое не могу. — Садись-садись. Смотри! — Он развернул передо мной макет афиши. — Как тебе шрифт?
Я многозначительно молчала.
— Ганс говорит, надо круглее, — озабоченно продолжал бургомистр. — А я говорю, круглее — это на свадьбу. Тут нужен строгий. Ты как считаешь?
— Господин бургомистр…
— И вот ещё, — перевернул он лист. — Программа! С полудня ярмарка, в четыре кукольники, в шесть борьба на поясах, а в восемь факелы! Тебя ставим на девять. Раньше нельзя, темноты не будет, а темнота — это важно для впечатления. Чем меньше свету, тем сильнее драма.
— Господин бургомистр, вообще-то вы меня казните.
— А как иначе? — удивился Пфеффер. — Мы для этого и собираемся!
Ко мне придвинули чернильницу так, будто оказывали честь.
— И вот что еще! Я тебе предлагаю четверть с тыквенного ряда. Не долю с билетов, потому что билеты городские, а именно с ряда. По-честному, Гризельда. Ты у нас три года на казённых верёвках, я всё понимаю. Подпишешь?
За веревки я, кстати, доплачиваю. Я посмотрела на его довольную физиономию и подумала, что вот сейчас узнаю, где во мне кончается терпение.
Узнала.
— Нет, — просто сказала я.
— Почему? — поразился он.
— Потому что я не товар.
Пфеффер вздохнул, отложил перо и сцепил пальцы на животе.
— Гризельда, ты должна городу деньги.
Ну, началось!
После этого разговора я пошла домой через площадь, и лучше бы сделала это в обход. Потому что на площади сколачивали трибуны. Стучали молотки, пахло свежей сосной, старший плотник орал, что доски сырые, а мальчишки уже носились между лесами и продавали программки, клацхен-цацхен, свежие!
— Госпожа Морн! — обрадовался кто-то. — А правда, что в девять?
— Угу, — буркнула я.
— И правда, что комиссия из столицы?
— Правда.
— Ох и ночка будет!
Дальше было хуже.
Дорта, встретившись со мной у колодца, сообщила, что взяла место на трибуне за шесть монет.
— Дорого, деточка, но я же тебя с малых лет знаю!
Очень душевно.
Аптекарь попросил сварить ему мази на два месяца вперёд, а то потом-то не у кого будет. Мельникова баба спросила, не отдам ли я ей после всего мой медный таз. Ну, а что? Мне ни к чему, а ей польза.
А у ратуши стоял чумазый мальчишка, которого мать на казнях сажает на плечи, и заворожённо смотрел на афишу, где красной краской было нарисовано моё лицо.
Он даже не понимал, что там написано. Читать еще не умеет-то.
Вернувшись домой, я подумала вот о чем. Три года я жила с мыслью, что город меня терпит. Ну, казнят, доносят и не платят за мази. Зато я своя! Вон, Дорта яйца носит, Ганс за мазь новости, аптекарь здоровается.
А выяснилось, что своя я ровно до той минуты, пока не выгоднее иначе.
Обидно, что они даже не со зла. А так… Просто у них праздник, а я — программа.
Впрочем, пострадать над своей долей мне не дал Гуго, который притопал к калитке и протянул какой-то сверток. Там оказался шерстяной плед, пахнущий дымом и немного бараниной. Ну, тот самый.
— Он же ваш, — удивилась я.
— Он вам нужнее, — сказал Гуго. — Ночи холодные, а до листопада ещё… долго, — он посчитал.
— Гуго, а вы видели афишу?
Он посмотрел куда-то мимо меня, и его уши чуть порозовели.
— Видел, — сказал он. — Три штуки снял сам.
— Зачем? — распахнула я глаза.
— Затем, что там ваше лицо неправильно нарисовано, — сердито сказал он. — У вас брови не такие.
И ушёл, пока я соображала, что ответить.
***
Следующий визит брата Ансельма был, разумеется, с формуляром.
— Госпожа Морн, я вынужден уточнить процедуру. Мероприятие первого листопада магистрат позиционирует как городское увеселение с кукольниками и борьбой на поясах.
— Да, я в курсе, — кивнула я, сосредоточенно нарезая овощи. Скоро обед, Ансельм явился очень невовремя.
— Городское увеселение не является формой исполнения приговора, — строго произнес он. — Я не могу занести в отчёт борьбу на поясах. Поэтому мы проводим её как рабочий опыт номер семь, а всё остальное… Оркестры, факелы и тыквенный ряд оформляем отдельной бумагой как сопутствующее.
Я стукнула ножом громче, чем собиралась. Брат Ансельм на всякий случай отодвинулся подальше и добавил:
— И, госпожа Морн… девять вечера — это плохо. В темноте при факелах никакие замеры не выходят. Я говорил бургомистру, но он сказал, что темнота создает нужное впечатление, и чем свету меньше…
— Он и мне так сказал, — пожала я плечами.
— Мне очень жаль, — вдруг тихо сказал брат Ансельм.
И, кажется, это было правдой.
Ночью я лежала и слушала, как на площади доколачивают трибуны. Плотники работали при факелах, чтобы успеть, и стук шёл через весь город. Кажется, у них оплата сдельно, а не повременно.
— Эй, слышишь? — спросила я, пялясь в потолок.
— Слышу, — отозвался Тыквентий. И, помолчав, добавил с таким удовольствием, что я даже приподнялась на локте: — Хорошая будет ночь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
