Любимая жертва палача - Комарова Марина

Глава 4

/Гризельда Морн/

В среду к обеду приехал брат Ансельм и первым делом попросил чернил. Не воды с дороги, не пива и даже не показать ему ратушу.

Оказалось, что у писаря чернила кончились, у аптекаря дороже, а у меня, как известно, можно взять даром. Какая вопиющая наглость.

К его приезду я готовилась два дня. Пол вымыла, травы убрала в сундук, гримуар под половицу вместе с ситом, которым бабка гадала. Не так, как настоящая ведьма, но все же. Платье надела убогое да коричневенькое, что придавало мне вид печальный и дурошлепствующий. На столе разместились прялка, хлеб и одна миска. Покоцанная. Для антуражу.

Обычная травница. Унылая до зубовного скрежета. Огород да куры. Кур, правда, нет, но их отсутствие не бросается в глаза.

— Ты похожа на вдову лесника, — сказал Тыквентий, глядя на меня с подоконника. В холодное время года он наотрез отказывался оттуда слезать и ловил все лучики солнца.

— Молчать.

— Я и молчу.

— Нет, ты говоришь!

— Я просто предупреждаю, — уточнил он.

Я почему-то ждала, что ревизор будет высоким, сухим и с горящими глазами. С посохом еще. Похоже выглядят персонажи, что кричат на улицах про очищение и роняют пену изо рта.

Брат Ансельм оказался ростом мне по плечо. Круглые очки в стальной оправе, сутана, аккуратно подшитая по росту, и сумка с ремнем через грудь, набитая бумагами так, что ремень аж врезался.

— Госпожа Гризельда Морн? — осведомился он. — Тысяча пятьсот сорок девятого года рождения, травница, дом на Гусиной улице?

— Она самая, — кивнула я.

— Прекрасно, — кивнул он и вошел, не дожидаясь приглашения. Поставил сумку в мою миску и чихнул. — У вас пыльно.

— Я, между прочим, все помыла.

— Все так говорят, — рассеянно сказал брат Ансельм и достал первый формуляр.

Признаюсь, я готовилась к обвинениям и две ночи придумывала, что отвечать. Даже репетировала перед печкой смиренное лицо.

Но меня пока ни в чем не обвинили.

— Итак, у нас сорок два протокола, — сказал он, разложив бумаги веером. — Госпожа Морн, вы понимаете, что это значит?

— Что я невиновна? — улыбнулась я.

— Нет, я про значение для отчетности, — терпеливо поправил он. — В губернии на такое есть три графы. Первая, что приговор исполнен. Вторая, что приговор отменен. И третья… осужденный бежал. У меня сорок два случая, которые не подходят ни к одной, и мне их проверять до Михаэлева дня. — Он глянул на меня поверх очков. — Вы понимаете, чтовы для меня, госпожа Морн?

— Я для вас ведьма?

— Вы для меня незакрытая графа.

Вот тут мне и стало по-настоящему нехорошо.

Фанатика можно разжалобить, потому что тот кричит. А кто кричит, тот чего-то боится, и это что-томожно найти. С фанатиком, в конце концов, можно поспорить.

А брату Ансельму на меня было совершенно наплевать. Ему нужна была галочка.

— Приступим к описи, — ровно сказал он и достал новый лист.

— К чему? — заморгала я.

— К описи имущества. Так полагается, — сообщил брат Ансельм, обведя кухню взглядом. — Стол, табурет две штуки, сундук, прялка… Прялка ваша?

— Бабкина, — честно ответила я.

— Значит, ваша, — кивнул он. — Еще печь и ухват.

Он писал быстро и, судя по всему, с удовольствием. У печки задержался и отметил, что пол ветхий. А потом дошел до подоконника и озвучил:

— Тыква.

— Она самая, — согласилась я.

— Столового сорта?

— Кто ж его знает, — пожала я плечами.

Брат Ансельм наклонился и внимательно рассмотрел рожу, вырезанную ножом.

— Дурной обычай, — заметил он. — В округе на Всесвятскую тоже режут. Считается, что отпугивает.

— Кого? — уточнила я.

— В формуляре не указано.

В итоге на бумаге появилась запись: «Тыква огородная с изображением, одна штука».

— Она не моя, — зачем-то сказала я.

Вот уж точно, что никто не спрашивал. Перо остановилось.

— А чья? — с интересом спросил брат Ансельм.

Ничья. Это, кажется, еще хуже, а правда звучала так… Тыква приходит сама, я ее выносила за восемь миль, и она вернулась к завтраку. После такой правды опись имущества обычно заканчивается костром.

— Ладно, моя, — обреченно сказала я.

— Прекрасно, — сказал брат Ансельм и подчеркнул строку.

— Замечательно, — подтвердил Тыквентий.

В помещении повисла тишина.

Я закрыла глаза и честно попросила у всех сил, которые меня слушают, чтобы брат Ансельм решил, что это я. Чревовещание. Простуда. Что угодно!

Гость тем временем озадаченно смотрел то на меня, то на тыкву. В итоге вытащил из сумки другой формуляр.

— Так, — деловито сказал он. — Это меняет статью.

— Вы даже не удивлены? — озадачилась я.

— Госпожа Морн, я семнадцать лет работаю в этом ведомстве. Меня однажды обругал колодец, поэтому чему тут удивляться... — Он обмакнул перо. — Имя у нее есть?

— Тыквентий, — представился Тыквентий, прежде чем я успела что-то произнести.

— По батюшке?

— А вот это, уважаемый брат, вопрос интимный.

Ансельм кивнул, явно уважая право на личную жизнь.

В результате к четырем часам дня на моем столе лежало девять заполненных листов, а я сидела на табурете и смиренно держала руки на коленях.

— Итак, порядок работы, — сказал брат Ансельм, складывая бумаги. — Одной казни недостаточно. Один раз — случайность, округ такое не примет. Мне нужен ряд.

— Ряд? — заморгала я, ничего не понимая.

— Ряд мероприятий, — охотно пояснил он. — Понедельник, среда, суббота. С замерами до и после. Разными способами и по протоколу, начиная с наименее затратного для города. Повторять будем до достоверного результата.

Кхм, простите, а настойки мне когда делать, если почти все время будет занято казнями? Уже не говоря про то, что это мои казни. Терпеть не могу такие загруженные недели!

— А если достоверного результата не будет? — спросила я.

— Тогда я запишу, что его нет, — сказал брат Ансельм с некоторой грустью, — и это будет очень плохой отчет, госпожа Морн. Худший в моей карьере. — Он подвинул ко мне лист и перо. — Распишитесь, что ознакомлены.

Я расписалась, очень туго соображая. Услышанное не хотело укладываться в голове.

— Вот здесь еще. — Тычок. — Формуляр двенадцать-бэ. Это акт о вашем присутствии. Он у нас обязательный, потому что бывали случаи, когда осужденный на казнь не являлся.

Какой молодец!

— Я приду, — буркнула я.

— Все так говорят, — вздохнул брат Ансельм, а потом вдруг вежливо уточнил: — Понедельник вам удобен? А то я могу и во вторник, у меня в понедельник мельница.

Мне захотелось застонать.

Глава 5

Магистрат заседал с утра по вопросу чрезвычайной важности. Решали, как быть с падением сборов.

Мне это потом пересказал Ганс. Я ему носила мазь от ячменя, а он мне всякие новости.

Дело в том, что регламент брата Ансельма подкосил Пфеффера, попав в самое сердце. Три казни в неделю — это же не на постоянной основе. Если так делать часто, то публике приестся, да она и перестанет ходить.

— Обесценивание! — заявил Пфеффер магистрату. — Господа, мы своими руками роняем товар!

И товаром была я. Чудесно.

К обеду он-таки нашел выход, и обязана признать — это было гениально.

Будние казни объявили техническими. Вход свободный, никаких оркестров, никакой торговли. Просто приходите посмотреть, если делать нечего. За две недели народу приелось так, что последний раз пришли восемь человек и коза.

А на ночь Всех Святых Кюрбисхайма бургомистр назначил ОКОНЧАТЕЛЬНУЮ И ЕДИНСТВЕННУЮ КАЗНЬ ВЕДЬМЫ ГРИЗЕЛЬДЫ МОРН.

Как вам, а?

В тот же вечер расклеили афиши, обведя красной краской. С моим лицом, конечно. Афиша без лица работает хуже, это знают все.