Любимая жертва палача - Комарова Марина

Солнце садилось за ратушу, и это был, если совсем честно, лучший час на этой неделе.

— Мило, — подал голос Тыквентий. — Тошнотворно, но мило.

— Ешь листья, — велела я.

— Я такое не ем, дорогуша. Что за манера пытаться в меня впихнуть силос? Я сейчас просто наблюдаю и делаю выводы.

Гуго покосился на него так, как смотрят на чужую собаку, которая может и цапнуть. Живые тыквы… не сказать, что обыденность, но возле ведьмы такому почти не удивляются. По крайней мере люди, которые уже в курсе, что это мое. В смысле, этот.

— Никак не привыкну, что ваша тыква болтает, — признался Гуго.

— Она не совсем моя.

— Твоя-твоя! — радостно хмыкнул Тыквентий.

Внезапно через площадь пробежал глашатай. Морда красная, довольная, глазки маленькие, лучатся так, что мама не горюй. Нет, человека можно понять: новостей в Кюрбисхайме не случалось с самого Цветочного круга, что приходится на середину весны, а тут — на тебе!

— Из столицы едет ревизор по духовному ведомству! — счастливо заорал он. — По делу о неумирающей ведьме! Сорок два протокола! Сорок два, уважаемые горожане!

Я чуть не выронила яблоко из рук. Три года меня душевно казнят. Все это время я жалуюсь на соседку палачу и ем его яблоки. Как-то привыкла считать, что так теперь и будет всегда, а всегда, оказывается, штука хрупкая.

Тыквентий тем временем ухмылялся. Он, конечно, всегда ухмыляется, у него рожа такая.

Но в этот раз что-то было не так.

Глава 2

Мой дом достался мне от бабули. Две комнаты, кривая печь и огород, на котором все растет, все течет и все можно сожрать.

Первым делом я поставила греться воду, вторым — сняла с гвоздя счет. Его приносит на следующий день после каждой казни младший писарь, потому что старший меня боится. Бумага хорошая здесь, и городская печать имеется.

Я положила счет на стол, начала собирать в пучок свои рыжие волосы и скользнула взглядом по написанному:

Веревка пеньковая, новая — 6 монет.

Свечи поминальные, 4 шт. — 8 монет.

Износ инструмента — 1 монета.

Уборка помоста — 3 монеты.

Получалось к оплате восемнадцать монет в семидневный срок (обычно именно в такой и платила).

— За что уборка? — вслух спросила я, справившись с волосами.

— Ты там натоптала, — отозвался Тыквентий с подоконника.

— Меня вообще-то несли.

— Значит, натоптали они. Кузены Пфеффера, кстати. Хорошо устроились!

Грабеж среди бела дня!

Я села к столу и придвинула коробку из-под соли, в которой держу деньги. В коробке грустно лежали четыре монеты и пуговица. Не разгонишься как-то.

Вот в чем никто в Кюрбисхайме не отдает себе отчета, так это в том, что казнь — дорогое удовольствие. Пфеффер продает билеты по две монеты, а с меня берет восемнадцать за мероприятие. Зараза. Я работаю на его ярмарку бесплатно и еще доплачиваю за веревку, которой меня к столбу вяжут. Надо с этим что-то делать.

Три года назад я думала, что это временно. Но нет ничего более постоянного, чем временное.

— Ты хмуришься, будут морщинки, — заметил Тыквентий. — Тебе не идет. Лучше улыбайся, как я!

— Твоя улыбка — результат работы ножа.

— Одно другому не мешает!

Пыхтя, он повернулся на подоконнике. Я не видела, как он это делает, и никогда не смотрю специально, потому что от этого потом плохо спится. Тыквентий же подставил бок под последний свет заходящего солнца.

— Подвинь меня к солнышку, — распорядился он.

— Сам подвинься, — буркнула я.

— Я овощ, Зельда. Прояви милосердие.

Вздохнув, все же подвинула. Куда ж его денешь?

Ладно, все это чудесно, но деньги сами собой не заведутся. Из зелий у меня оставались две склянки от кашля и одна от бессонницы, а из трав то, что не отсырело. За мазь от лишая мне в прошлый вторник заплатили курицей, а курица оказалась чужая, и ее пришлось вернуть.

Такая, знаете ли, практика. Лечиться у ведьмы, которую только что казнили, горожане ходят охотно, а платить за это считают почему-то необязательным.

Спустя некоторое время в мою дверь постучали. Надо отметить, что стучит у нас в городе только один человек. Все остальные заходят или, наоборот, обходят дом с другой стороны улицы.

— Открыто, Дорта, — мрачно сказала я.

Она вошла с кислым лицом и той особенной осанкой, которая бывает у людей, зашедших ненадолго… то есть минимум на час. На руке висела корзинка.

— Гризельда, деточка, я тебе яиц принесла!

— Там три штуки, — посчитала я.

— Три, — согласилась она. — Больше куры не дали. Ты бы посмотрела на них, а? Ты же умеешь.

— Умею, — не стала я спорить, понимая, что смотреть надо и кур, и яйца.

— Ну вот. По-соседски можно-то.

И правда. Доносишь на меня ты тоже по-соседски, коза безрогая.

Она села, не дожидаясь приглашения. Поставила корзинку себе на колени, чтобы, если понадобится, унести яйца обратно.

— Как рука? — спросила я ровным голосом.

— Ноет. И бородавки эти, чтоб их. Ты мне мазь-то ту не сделаешь еще? Прошлая кончилась.

— Прошлую я вам даром отдала.

— Так и эту даром, — ласково сказала Дорта. — Мне-то что, я старуха.

Я смотрела на нее и думала о том, что четыре доноса за месяц — это, если вдуматься, забота. Иначе город обо мне забудет, а забытая ведьма никому не нужна, даже вдове с бородавками. Не соседка, а золото. Правда, пробу ставить негде.

— Дорта… — начала я.

— Что, деточка?

— Кто на меня в четверг написал донос?

Она даже не отвела своих болотно-зеленых блеклых глазок:

— Люди говорят, что это… мельникова баба!

— Мельникова баба неграмотная, — хмыкнула я.

— Так ей писарь пишет, — не моргнув, нашлась Дорта. — За две монеты готов на все. Ставка у него-то тогось… малехонькая.

Вот за что я ее, в общем-то, терплю. Врет она так творчески, что почти получается душевная беседа.

— Слыхала про ревизора? — спросила она, помолчав ровно столько, сколько нужно, чтобы я ее не выставила.

— Слыхала, — кивнула я.

— Строгий, говорят. Из столицы да по духовному ведомству.

— И-и-и?

— Так ведь он же не по-нашему будет, — с удовольствием сказала Дорта, и я не совсем поняла, о чем речь. А та продолжила: — Наш-то господин Гуго с легкой рукой, а тот привезет свое. Столичное. У них там, деточка, порядок.

Легкая рука для палача звучит прямо как наказание. Хотя кто их, палачей, знает-то.

Яйца в корзинке она при этом придерживала и не спешила отдавать.

— Может, и привезет, — пожала я плечами, пытаясь понять, что соседка хочет еще.

— Ты бы, деточка, подумала, — продолжила Дорта.

— О чем?

— Ну как о чем, — протянула она, поднявшись и обстоятельно расправив юбку. — О душе.

О-о-о, началось. Это я слышу регулярненько. Душа, конечно, хорошо, но желудок мне как-то ближе. В общем, ясно-понятно, ничего нового.

Я проводила ее до порога, и там меня вдруг осенило:

— Дорта, погодите-ка!

Тыквентий на подоконнике замер, чуя нехорошее плодоножкой. Я подошла, взяла его обеими руками… Тяжелый, клацхен тебя забери, и вложила старухе в корзинку вместо яиц. Яйца она все же оставила мне. Какая щедрость!

— Вот вам с огорода!

— Ой, — растерялась Дорта. — Это чего?

— Тыква же, — и глазом не моргнула я.

— Вижу, что тыква. А рожа? — подозрительно уточнила Дорта.

— Дети вырезали, — отмахнулась я. — Испечете с медом.

Дорта явно не понимала, что за этим стоит, но не могла придумать причину отказа. Я честно ждала, когда она начнет, и так же честно приготовилась настаивать.

— Ну, коли даром… — неуверенно протянула она.

Бери-бери, соседушка дорогая. Для тебя ничего не жалко!

Дверь за ней закрылась, и в доме стало тихо. Фух.

Короче, вечер я провела прекрасно.