Любимая жертва палача - Комарова Марина

Заштопала воротник, разобрала травы и сделала себе омлет с помидорами. Посчитала, что если продать бабкин медный таз, то восемнадцать монет набирается, а если еще Пфефферу напомнить про долю с сувенирных тыкв, то, может, и не придется продавать таз.

Надо бы подумать, что дальше. А то в основном расписание казней и рабочих дней. Теперь из столицы ехал ревизор и собирался менять уклад моей жизни. А я, оказывается, уже и привыкла.

Значит, к его приезду надо стать тихой и скучной травницей с огородом. Никаких разговоров с овощами. И на казни лучше не попадаться. По возможности.

Я даже почти придумала как. Легла за полночь и спала так хорошо, что проснулась чуть позже обычного. Печка остыла, а в доме стоял запах сушеной мяты. М-м-м, прекрасно.

Тем временем посередине стола, между солонкой и коробкой из-под соли, сидел Тыквентий. Его правый бок был в земле с налипшими листьями.

— Восемь миль, Зельда, по росе ночью, — укоряюще произнес он.

Я очень медленно опустилась на табурет, понимая, что очередной раз не вышло избавиться от тыквы.

— Дорта живет через два дома, — только и смогла произнести я.

— Дорта живет через два дома, — согласился он. — А я шел не от Дорты, эта старая цацхен попыталась продать меня кузнецу, что ехал за город. — Тыквентий выдержал паузу, а потом почти ласково добавил: — И да, ты снова попыталась меня выбросить.

Глава 3

/Гуго Кроткий/

Топор нужно точить каждый день.

Это первое, чему меня учил отец, и я всегда следовал этому совету. Сталь не прощает перерывов. Человек, который берется за инструмент раз в неделю и в промежутке о нем не думает, однажды промахнется. Такое уж у палачей поверие.

Я работал бруском от себя. Делал сорок движений на сторону, потом брался за ремень, а после него уже за масло.

Занимало это час с четвертью. Раньше выходило меньше, но раньше я не думал во время работы. И вот не надо смеяться, я действительно думаю.

Наш дом стоял на отшибе за кожевенным рядом. Так положено, и я не в обиде, между прочим. Тише, чем в других местах, и от воды тянет прохладой. Внизу мастерская, наверху две комнаты, а на кухне на стенах портреты деда Хуберта, отца и дяди Клауса, который служил в столице и получил именные часы.

Все трое смотрят на середину стены, где висит гвоздь, а на гвозде — фартук. Надпись «Я боюсь ее» сделал Мартин, мой ученик, хоть и не сразу признался. Однако остальные сделали бы ее еще кривее.

Конечно, я собирался избавиться от нее, но в тот же четверг и Гризельда увидела меня в этом фартуке на помосте, прочитала и… засмеялась. Первый раз за все время. До этого со мной только здоровалась. В итоге надпись теперь была всегда со мной.

В воскресенье у палача работы нет, поэтому в этот день я привожу в порядок книгу. В ней записана каждая казнь, указаны приговор, исполнитель, отметка. И дата, конечно.

Пять поколений у нас выглядит со сплошным: исполнено. Отец вон проставил отметку двести шестнадцать раз подряд, и один раз только уточнил, что со второго раза. Этот момент он до смерти считал позором и рассказывал об этом мне на каждое Средизимье.

После отцовских записей идут мои в течение семи лет. А потом страница, которую я в воскресенье и привожу в порядок, потому что чернила в этой графе выцветают быстрее, чем в других. Не знаю почему, но выцветают.

Гризельда Морн, ведьмовство. Не исполнено.

И так сорок один раз. Каждый раз, когда смотрю на это, хочется хлопнуть себя по лбу. Но, конечно, смысла это делать никакого нет.

Я разлиновал новый разворот, обмакнул перо и вписал сорок вторую строку с датой. Вздохнул.

Есть вещи, о которых человеку моего ремесла думать не полагается. Например, что было бы, если бы в одной из этих строк стояло то коварное исполнено?

После Гризельды вместо фамилии Шайнц меня все зовут Гуго Кроткий. Другой бы возмутился, а мне… нормально. Странно, да?

Я думаю об этом каждое воскресенье примерно четверть часа, но ничего умного, конечно, придумать не могу. Потому начинаю заниматься чем-то другим. Вот, например, надо помыть жаровню. Ей и займусь.

Спустя некоторое время ко мне без стука заявился Пфеффер.

— Гуго, мальчик мой, есть разговор.

Мне тридцать восемь лет, мальчиком я могу быть только для слабовидящего в темном переулке.

— Слушаю, господин бургомистр, — отозвался я.

— К нам выезжает столичный ревизор, — произнес Пфеффер, положив на стол свернутую бумагу, и придавил ее пальцем. — И везет с собой исполнителя.

Я осторожно поставил жаровню на пол, чтоб не выскользнула. Покупал ее на свою премию, между прочим.

— Исполнителя чего?

— Я знаю? У них там протоколы на протоколах, — ласково сказал Пфеффер. — И в каждом стоит твое имя, Гуго. Ты вообще понимаешь, как это читается в столице?

— Как невиновность осужденной, — не смутился я.

— Как непригодность палача, — так же ласково поправил он. — Или как колдовство. Угадай, что выгоднее городу?

Что я вам, гадалка Жужанна? Это ее задача гадать на кофейной гуще. Она пыталась открыть кофейню, но варила настолько гадкий кофе, что переквалифицировалась в гадалку. Так хотя бы клиенты не пытаются ее прибить.

Пфеффер тем временем развернул бумагу и подвинул ко мне. Там говорилось, что нижеподписавшийся, то бишь палач вольного города Кюрбисхайма, свидетельствует следующее:

«Приговор в отношении Гризельды Морн не был приведен в исполнение сорок два раза не по причине недостатка усердия или умения исполнителя, а вследствие противуестественной природы осужденной».

Надо же, последнюю казнь уже тоже посчитали, пока я ее только в книгу вносил. Ловко.

Я еще раз прочел. Кошмар. Какой еще противу… ес… тес... Тьфу!

— Подпиши, — велел Пфеффер, — и останешься при должности. Не подпишешь — виноват ты, и в субботу с ней уже поработает столичный палач. И работает он, Гуго, не так, как ты.

Мне не очень хотелось знать, как именно. Однако это слово с ошибкой… Пфеффер обо мне не очень высокого мнения. Ну или больно переусердствовал.

— Она не противуестественная,— проворчал я.

Пфеффер посмотрел на меня почти сочувственно:

— Мальчик мой, я тебя не спрашиваю, какая она. Я тебя спрашиваю, чья подпись будет стоять внизу: твоя или ничья?

Я не из тех, кто потом объясняет, что не понял. Просто подписал бумагу, где моей рукой написано, что Гризельда Морн… не человек. Ради того, чтобы в субботу к ней никто, кроме меня, не подошел. И то, и то, в общем-то, можно считать правдой.

Пфеффер посыпал подпись песком, свернул бумагу и ушел довольный до ужаса. Ну, хоть кто-то доволен во всей этой ситуации.

Когда поднялась луна, я сел писать письмо. Пишу я их с прошлой осени и до сих пор не отправил ни одного, потому что письмо от палача к осужденной — это, если разобраться, документ, а документы у нас читает писарь.

Но пишу все равно, потому что так легче на душе.

«Госпожа Морн, я хочу вам сказать одну вещь, и говорю ее только на бумаге, которую вы не прочтете.

В том кветне я замахнулся и в последний момент повел плечом. Немного. Никто этого не заметил, кроме меня. Я делал так три раза.

Остальные были честные, и я не знаю, что вас держит на этом свете, и не хочу знать.

Я боюсь не вас, госпожа Морн, а того утра, когда у меня получится.

Знаете, что яблоки в этом году мелкие, но сладкие? Печь их надо долго, иначе жесткие выходят.

Остаюсь с почтением, Гуго Кроткий, палач вольного города Кюрбисхайма».

Я перечитал, сложил вчетверо и убрал в книгу, пристроив между страницей отца и своей.

Там уже одиннадцать таких.

Потом взял брусок и стал точить топор, хотя тот был наточен. Но скоро приезжает ревизор, а до этого дня мне нужно чем-то занять руки.