Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Раз насилие – не выход, придется напрягать извилину. Что‑то же мы наверняка упускаем… Да! Странное дело, но мутный князь Чугай кое в чем не соврал. Кроме двух попыток похищения, которые мы предотвратили, была еще одна – и там маг каким‑то образом справился сам. Данила Воронов по кличке Тормоз, мальчик с даром к открыванию дверей даже там, где их прежде не было. Кажется, никто никогда не относился к нему серьезно – и я тоже. А ведь он пытался мне что‑то сообщить… Он тогда выглядел явно нездоровым, заговаривался, вот я и не вслушивался особо. Что он рассказывал? «Работают частники. Тут типа рынок, понимаешь? Можно заполучить мага, чтобы потом использовать как угодно. Кому‑то нужен раб… для разного. Кому‑то – киллер. Один раз искали мага с разрушительным даром, чтобы тупо закинуть… куда‑то. Я не расслышал, но за границу».

Это все очень интересно, хотя ничем нам не помогает… Но, кажется, Данила упоминал что‑то, и я видел это уже потом.

«В ящик! Меня в ящик посадить хотели!»

Ящик! Ну конечно. Я‑то тогда решил – пацан бредит. Что еще он рассказывал?

«Был такой Беня, понял? Типа воспитатель. И как‑то завел меня в… в подвал! А там – ящик! А у него маска была с хлороформом! А я вырвался! И толкнул его… Не знаю, куда. Я в офигении был, сам ничего не понимал. Может, просто на нижний ярус. Там… типа как подвал».

– Макар Ильич, а вы помните… нет, не помните, это до вас еще было… Но, может, слышали что‑то о воспитателе по кличке Беня? Он еще вроде как должен был пропасть.

Немцов морщит лоб, напрягая память – как я только что.

– Так сразу и не припомнишь, говорю же, тут бешеная текучка кадров… А, стоп, Беня! Фотограф Беня?

– Может, и фотограф.

– Да, после него куча реактивов осталась. Здесь цифровые камеры в частном порядке запрещены, так он с пленочным фотоаппаратом ходил, «ВЕЩУН‑Глаз». Почему‑то бросил все это добро при увольнении, не стал забирать…

– При увольнении?

– Ну да. Карась… то есть Вольдемар Гориславович пару раз этого Беню недобрым словом поминал – уволился без предупреждения, просто однажды не вышел на смену. Впрочем, тут такое не редкость. Вольдемар Гориславович говорит, что с зэка работать сподручнее – они так администрацию не кинут даже при всем желании. А завхоз ругалась, что Беня свои проявочные химикаты не забрал, бросил в бойлерной. Ну, я их сложил в коробку вместе с фотоаппаратом, оставил в кладовке здесь. Хотя сам съемкой на пленку не увлекаюсь. Но раз этому Бене его добро без надобности, может, еще сгодится кому. А что?

Улыбаюсь. Удачно, что Немцов такой хозяйственный – поэтому и пользуется успехом у местных кумушек.

– Это, конечно, слабая зацепка, но другой у нас нет. Макар Ильич, будьте добры, принесите из кладовой все вещи этого Бени. А я пока Тихона разбужу… и Гундрука со Степкой тоже, на всякий случай. Прогуляемся по подземельям.

– Может, утра дождемся? Ночью воспитанники должны находиться в казарме.

– А мы и будем считай что в казарме, вернее, под ней. Точность локации в браслетах так себе. Вот Разломова к нам сюда ночами таскается – и ничего, хотя до девчачьего корпуса метров двести.

Немцов хмурится:

– Разломова приходит по ночам в мужской корпус?

– А вы не знали, да? – Пожимаю плечами. – Ну, получается, я вам ее случайно заложил. Все, идите за вещами, время поджимает.

Но Немцов почему‑то тормозит:

– Нет, такого я про Разломову не знал… Упустил, что все настолько далеко зашло. А ведь педагог обязан в первую очередь уделять внимание самым трудным подросткам. У Аглаи давно рейтинг в красном, а такие нарушения дисциплины тянут на перевод на каторгу. Хотя по существу это же… крик о помощи.

Начинаю закипать. Будто мало того, что рыжая стерва не дает мне проходу, настраивает против меня отрезков, как‑то – я уверен – давит на мою девушку, да еще и заставляет ее мне врать… И даже заочно умудряется мне все портить – Немцов запарился именно теперь, когда необходимо действовать решительно и быстро.

Делаю усилие, чтобы говорит ровным тоном:

– Послушайте, педагогика – это все очень мило, но не имеет никакого значения прямо сейчас. У этой девушки, конечно, проблемы – однако не до ее заскоков сейчас, у нас у всех проблемы посерьезнее. Будем надеяться, Тихон сможет взять такой старый след…

* * *

– Ну теперь, короче, точно все, – в пятый, наверное, раз повторяет Тихон. – Выдохся след. Мы и досюда‑то дошли только потому, что он очень резкий был изначально, объект весь, ска, пропитался этими химикалиями. Для чего они вообще, для фотоаппарата какого‑то древнего?

– Похоже, это не те реагенты, какие используются в фотографии, – сообщает Немцов. – Скорее, что‑то медицинское. Сходу не могу сказать точнее.

Рявкаю:

– Нашли время выяснять! Тихон, соберись. Мы уже далеко зашли, битый час бродим по этим туннелям.

– Ну что я могу сделать, Строгач? Нету больше следа, голяк полный. Где‑то здесь… наверное.

– И очень даже есть след, – неожиданно вступает обычно немногословный Гундрук. – Запах. Вы, ска, не чуете? Хах, люди!

– Ты что, умеешь брать след? – обижается Тихон.

– Да ну какой след‑на, – Гундрук дружелюбно хлопает следопыта по плечу, и тот едва остается на ногах. – Тут рядом уже… Идем. Только… не этой химозой пахнет. То есть ей тоже, но больше…

– Чем? – Не выдерживаю.

Гундрук вместо ответа ухмыляется и проводит ладонью в районе шеи, потом философски поясняет:

– Давно уже, ять… Все там будем, ска.

Логично, черт возьми. Глупо было бы ожидать, что через почти полгода в аномальном подземелье Беня окажется живым, здоровым и пригласит нас выпить чаю с ватрушками.

Дальше нас ведет не магическое чутье Тихона, а природное уручье. Я, впрочем, никакого запаха распознать не могу, а вот Степка морщится и передергивает плечами.

– Здесь, – изрекает наконец Гундрук. – Внизу‑на. Смотрите, сами не сверзитесь.

В коротком ответвлении туннеля – квадратный проем в полу, что‑то вроде колодца. Осторожно подхожу к краю и направляю луч фонаря вниз. То, что я вижу, с первого взгляда больше похоже на кучку тряпья, чем на человеческое тело.

Немцов, однако, оказывается внимательнее меня:

– Похоже, бедренная кость сломана. Поэтому он и не смог выбраться. Умер, скорее всего, от обезвоживания.

Возникшую было жалость к обреченному на мучительную смерть воспитателю мгновенно вытесняет понимание, что он промышлял продажей подростков в рабство. По мощам, как говорится, и елей.

Немцов уже стягивает куртку. Следую его примеру и нукаю остальным. Пять связанных за рукава курток образуют довольно уродливую, но относительно прочную лестницу. Все, не сговариваясь, поворачиваются к субтильному Степке. Нет, можно, конечно, поднять всё наверх магией воздуха, подобно тому, как мы с Гнедичем отключенный лифт гоняли… Но то, что лежит внизу, попросту разлетится. А уж вонища поднимется…

– А чего сразу я‑то⁈ – взвивается гоблин.

– Давай, не ссы, – подбадриваю его я. – Помнишь, какая на нас в прошлый раз кракозябра выползла? Хочешь ее сестренку тут дождаться?

Степка сникает и признается:

– Я мертвяков боюсь‑на.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца… ну то есть пять не‑только‑человек. Пожалуй, от глотка рома я бы сейчас не отказался. Держу морду кирпичом, но ситуация жутковатая, не до йо‑хо‑хо.

– А чего мертвяков бояться, – добродушно гудит Гундрук. – Нас надо бояться, живых‑на!

Пока ноющий Ступка спускается на дно колодца, меня одолевают воспоминания о книге, прочитанной в другой жизни – одно из тех, на которые покушается коварный Чугай. Вот оно, анизотропное шоссе и скелет фашиста, прикованный к пулемету. Что я, собственно, рассчитываю найти?

– Чего искать? – уныло спрашивает снизу Степка.

– Вынимай все, что у него при себе было!

– Зассышь – там тебя и оставим‑на, – жизнерадостно гогочет Гундрук. – Составишь этому деятелю компанию врот. А то ему так скучно, так одиноко!