Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Под немудрящий орочий юмор Степка обшаривает тело и орет:

– Нашел! Тут книжка у него записная!

Чуть не подпрыгиваю от радости и хватаюсь за нашу импровизированную веревку, чтобы тянуть Степку наверх, но Немцов останавливает меня:

– Не спеши, Степан. Внимательно осмотри карманы, включая внутренние…

Четверть часа спустя забираю у мелко дрожащего гоблина маленькую записную книжку в черном кожаном переплете. На корешке – кармашек для карандаша, закрепленного веревочкой. На обрезе – выемки, в которые впечатаны буквы от А до Y. На Земле такими книжками уже почти не пользуются – я у бабушки своей что‑то похожее видел в последний раз. Но на Тверди, по крайней мере в Васюганье с его перебоями в электроснабжении, они в ходу: бумага не потеряет сеть и не разрядится в самый неподходящий момент.

Другие находки куда менее интересны – складной нож, разряженный фонарь, горсть монет, пара ключей. Но книжка… Может, в ней мы и обнаружим тот самый компромат, который нам жизненно необходим.

Подавляю желание немедленно приступить к чтению – не стоит без необходимости задерживаться в аномалии, да и наверху уже скоро объявят подъем. Прячу добычу в карман и командую возвращение.

Глава 19

Ублюдок – это состояние души

Мы с Немцовым снова сидим в дежурке и вглядываемся в страницы записной книжки работорговца Бени. Бумага припухла от сырости, буквы расплылись и выцвели, почерк корявый – но что‑то с грехом пополам разобрать можно. Воспитанники предоставлены сами себе, Макар Ильич даже отменил все свои уроки на сегодня – кажется, впервые.

Покойник алфавитным каталогом пренебрегал, группировал контакты по своей системе. Например, целый разворот отведен записям вроде «Sveta, 50 d/ch 200 d/n, b/an», которые я предпочел до конца не расшифровывать. Другие контакты вполне обычные, могут найтись у любого – шиномонтаж, ресторан, даже парикмахер – который тут, впрочем, идет под буквой Т – «tsiriulnik». Но много просто имен, кличек и непонятных сокращений. Вероятно, все это может оказаться полезно следствию, но прямо сейчас мы из этого ничего не извлечем.

Однако есть и другие и записи – сделанные на случайных страницах, поверх более старых и ровных. Почерк – адские каракули, текст сбивчивый, но явно самое интересное для нас – здесь. Я бы эти каляки‑маляки даже ради спасения собственной жизни не разобрал – хотя, кажется, слово «даже» здесь лишнее. Но Немцов с усмешкой сообщил, что работа в академической среде приучила его и не к таким палимпсестам. Так что интеллектуальный труд он берет на себя, а я вроде как обеспечиваю охрану.

На расшифровку и сведение отрывков уходит около часа – Немцов выписывает результат на отдельный лист, потом читает вслух, по педагогической привычке пропуская или сглаживая особо острые выражения:

– Суки позорные… еще много эмоционально окрашенных эпитетов… вы же знали, куда я ушел. Этот гаденыш Тормоз меня столкнул и сбежал, но вы – вы почему меня не ищете? Опять эпитеты… Нога… уже перестала болеть. Даже пить теперь не хочется. Мне… трындец, трындец, это трындец. И знаете что, падлы, я все про вас напишу. Раз вы меня не искали, найдет кто‑то другой, и тогда вы попляшете. Жаль, не увижу, как ваши… хм… когда заточенный кол… так, все эти подробности прямого отношения к делу не имеют.

– Действительно, давайте опустим завесу жалости. Надеюсь, Беня одними только светлыми пожеланиями не ограничился? По существу там что говорится?

– По существу покойник сообщает нам следующее. Его сообщники, которых он считает ответственными за неоказание ему помощи – Чернозуб и Горшков, известные в колонии как Шурик и Длинный. Шурик, кстати, из скоморохов…

– А имя главаря банды тут есть?

– Этого нет. То ли покойник был не в курсе, то ли… даже в своей отчаянной ситуации побоялся поминать босса всуе. Однако на этих двоих материала достаточно – определенно тянет на кол или колесование. Три уже совершенных похищения описаны – без подробностей, но по существу. Не все детали я разобрал…

Тупо смотрю на пустой пакет, где недавно было печенье – сам не заметил, как все сожрал, неловко даже. Собираюсь с мыслями:

– Сейчас, в общем‑то, детали не принципиальны. Действовать будем так. У вас же есть камера в служебном планшете? Отфотографируем всю книжку, каждую страницу. При этом оригинал надо каким‑то образом переправить из колонии в надежное место…

Вопросительно смотрю на Немцова. Тот слегка улыбается:

– Как то ни странно, у меня до сих пор есть друзья, которым небезразлична моя судьба. И один из них волею Основ дослужился до подполковника в одном из опричных управлений. Я могу отправить ему письмо… вернее, бандероль.

– Опасно, письма в колонии просматривают.

– Хоть это и против правил, кто‑нибудь из персонала не откажет мне в любезности и донесет бандероль до почтового ящика в Седельниково. Собственно, милые дамы не раз уже выручили меня таким образом.

Хмыкаю:

– Мы что, доверим свою безопасность Почте России? Ну в смысле Государства Российского.

Немцов смотрит на меня непонимающе:

– Ты на что намекаешь, Егор? Никто не будет рисковать спиной, задерживая корреспонденцию, а в случае утраты бандероли плетьми не отделаешься… А, забыл, что ты… не из этих мест. У вас по‑другому?

Потираю глаза – бессонная ночь сказывается:

– У нас, да, по‑всякому бывает. Не думал, что одобрю когда‑нибудь такие зверские методы наведения дисциплины в казенных учреждениях. Но сейчас нам это на руку. Как только бандероль отправится по адресу, мы потолкуем с обоими нашими фигурантами. У вас ведь здесь тоже есть математическая теория игр?

– Разумеется, – Немцов улыбается краешком рта. – Как и любому, кто чем‑либо руководил, мне доводилось применять на практике дилемму заключенных. Правда, никогда прежде – столь буквально.

* * *

– Вы поймите, изначально речь не шла ни о каких похищениях! – Длинный бурно жестикулирует и поминутно поправляет треснувшие очки. – Я полагал, мы будем предлагать молодым магам работу, статус, будущее! Можно сказать, поможем тем, кто оступился, найти дорогу в жизни! Просто… по неофициальным каналам.

Подавляю зевок:

– Да‑да, я уже понял – это была практически благотворительная деятельность. Но что‑то же ты получал, а, Горшков?

Обычно я обращаюсь к персоналу на «вы», но тут уже не тот, как говорится, контекст. Фотографии записной книжки Бени и почтовой квитанции мгновенно сделали Длинного готовым к сотрудничеству и разговорчивым – даже чересчур. Для усиления эффекта Немцов провел краткий ликбез по Уголовному уложению, одни статьи которого предусматривали каторгу («а устроиться везде можно»), другие – чрезвычайно длительные и неприятные казни. И грань между этими статьями определялась во многом тем, кто первым даст показания на подельников. Во‑первых, следственные органы ценят чистосердечное раскаяние, во‑вторых, многое зависит от угла, под которым они сразу увидят события.

Поэтому Длинный – как, уверен, и Шурик Чернозуб, с которым сейчас в другой подсобке беседует Немцов – скажет сейчас что угодно, чтоб выгородить себя. Вот только мне нужна правда о том, что здесь происходит, а не что угодно…

– Поначалу получал кое‑что, – признается Длинный. – Но меньше, чем было обещано. У меня четверо по лавкам, семью на жалованье не прокорм… – должно быть, лицо у меня такое, что Длинный обрывает эту жалобную песнь на полуслове. – Но с лета ничего не платили – мы же никого и не переправили. Я уже надеялся, что все понемногу сойдет на нет, а вот Чернозуб дергался – он задолжал крепко, у серьезных людей на счетчике стоял. Это его была идея с «Эскейпом». И как назло никто не инициировался три месяца, так Чернозуб озверел совсем. Батурина зубами был готов выгрызать, как я его ни отговаривал.

– Эти все подробности ты запишешь. Сколько успеешь. Меня сейчас интересует – Фаддей Гнедич был организатором похищений с самого начала?