— Вы думаете, обед может что-то решить?
— Разумеется, обед может решить многое. Во время трапез мне удалось пообщаться с девочками, они очень смышлёные и довольно образованные для детей, которые находятся в приюте. С ранних лет эти дети заточены на работу, я понимаю, что их учат выживать, ведь им придётся работать, когда они покинут этот приют… И всё же.
Я замолкаю, чувствуя, как всё моё тело вибрирует от несправедливости. Мне тяжело говорить об этих сиротах, потому что мне их жалко. До ужаса жалко, но уверена, моя жалость — это последнее, что они хотели бы видеть.
— Продолжай, Илва.
Не могу считывать его эмоции, но он позволяет мне высказаться, откидываясь на бархатное сиденье кареты.
— Они дети, — с шумом выдыхаю, — и им нужно детство, чтобы они помнили не только то, что они остались одни. А что-то хорошее.
— Например? — дракон складывает руки на груди и внимательно меня слушает.
Я не верю, что моё мнение для него хоть что-то значит, но он и правда кажется заинтересованным в том, что я говорю. И меня это поражает до глубины души.
Я была уверена, что через его броню не пробиться никогда, но всё-таки рычаги давления есть… Даже на такого грозного мужчину.
— Понятно, что задаривать дорогими подарками — это не выход, и всё же я бы хотела сделать детям общий подарок, который они запомнят. Например, их можно пригласить к нам в гости в замок на ежегодную ярмарку. Нора сказала, что она будет через неделю, там подают сладкие угощения, множество игр и развлечений для детей.
— Похвально, Илва, что ты заботишься о сиротах и об их досуге, но эта ярмарка проводится для детей высших чинов.
Всплёскиваю руками, почти что фыркнув на его заявление.
— Дети есть дети, нельзя их делить на достойных или недостойных. Всё-таки они не сами выбрали для себя такую жизнь. И если честно, если вы поступите так, как я вам говорю, господин, это укрепит ваши позиции на троне.
— Мои позиции и так довольно крепки.
— И всё же ваш брат пытается пробить эту защиту, — резко выпаливаю и тут же ощущаю, как воздух становится гуще.
Упоминание брата Игнару не нравится, его ноздри тут же расширяются из-за того, что он начинает быстро выдыхать весь воздух. Мышцы рук, сцепленные на груди, тоже напрягаются и бугрятся. Я снова его злю.
— Ты что-то знаешь, Илва? Что-то, что не успела мне рассказать?
Голос дракона становится подозрительным.
— Нет, — машу рукой, — всё, что я хотела сказать, я уже сказала. Не вижу причин скрывать от вас информацию, господин. Вы всё равно рано или поздно узнаете, — тут же вспоминаю о своём главном секрете, чуть сжимая пальцы на обивке кресла, — и всё же… не отбрасывайте мою идею прочь, подумайте.
Он кивает, но ничего больше не говорит. И то, что он не ответил отрицательно, ведь тоже довольно хороший знак.
— Могу я посещать этих детей без вас? Боюсь, у вас не будет столько свободного времени, а мне очень понравилось с ними общаться.
— Знаешь, что я подумал, Илва? — он наклоняется ближе, опаляя своим горячим дыханием. — Возьми шефство над приютом в свои руки и сделай там всё так, как ты посчитаешь нужным. По поводу ярмарки, организацию также можешь взять на себя, но всё должно пройти без происшествий. Не дай бог, дети из разных слоёв начнут ссориться, это может быть проблематично.
Я пищу от восторга, начиная благодарить дракона. Ну ведь есть в нём что-то хорошее… Что-то человеческое.
Сама того не осознавая, в порыве своей благодарности я подаюсь вперёд и обнимаю дракона за мощную шею.
И только когда я оказываюсь прижата к его груди, понимаю ошибку, которую совершила.
Глава 19. Сделка
Карета подпрыгивает на очередной кочке, и я отрываюсь от его груди, будто обожженная. Мои руки, только что обвивавшие его шею, повисают в воздухе, словно беспомощные и чужие.
Я отползаю на свою половину сиденья, сжимая в кулаках скользкий шелк платья.
Тишина в карете становится густой, тягучей, как мед. Игнар не двигается. Он сидит, откинувшись на спинку, его профиль резко вычерчен тусклым светом из окон. Я не вижу его глаз, только сжатую линию губ и напряженную челюсть.
Он не говорит ни слова. Ни упрека, ни сарказма. Это пугает больше всего.
Я утыкаюсь лбом в холодное стекло окна, пытаясь поймать в груди убегающий ритм сердца.
Что это было? Порыв благодарности? Или… это снова не я? Та же сила, что водила моей рукой в танце, что подсказывала слова за ужином?
Мы въезжаем в замок. Карета останавливается.
Игнар выходит первым, не оборачиваясь, и исчезает в темном пролете двери, даже не предложив руку. Я выбираюсь сама, чувствуя, как подкашиваются колени. Меня пронизывает ледяной ветер с гор, но щеки все равно горят.
Служанки встречают меня в прихожей, но я отмахиваюсь, бормоча что-то об усталости. Мне нужно побыть одной. Нужно подумать. А мысли разбегаются, как испуганные мыши.
В своей комнате я срываю с себя плащ и тяжелое выходное платье, оставаясь в тонкой сорочке. Зажигаю одну свечу и сажусь на край кровати, обхватив голову руками.
«Кто ты?» — шепчу я в темноту, глядя на свои тонкие, чужие пальцы.
«И что ты со мной делаешь?»
Как по команде, из-под кровати выскальзывает серая тень. Бракурс прыгает на одеяло и усаживается напротив, сверкая в полумгле зелеными глазами.
— Вечер выдался насыщенным, миледи, — произносит он, тщательно вылизывая лапу.
— Ты видел? — спрашиваю я, и голос звучит хрипло.
— Видел, как вы влетели в покои, словно за вами гнались тени прошлого. А теперь вы смотрите на свои руки, как будто впервые их видите. Что случилось?
Я рассказываю ему.
Про объятие. Про тот странный, слепой порыв, который пришел из ниоткуда. Про то, как я все чаще чувствую под кожей чужое присутствие.
Кот слушает, не перебивая. Его хвост медленно покачивается.
— Ты растешь в своей догадке, — наконец говорит он. — Связь есть. И она крепнет. Ты и хозяйка этого тела… вы не просто пассажир и корабль. Вы на перепутье. Особенно рядом с ним. С истинным. Его сила, его сущность — они будто пробуждают в этом теле память. Или… притягивают ту душу, что еще не совсем ушла.
— Она здесь? Прямо здесь, со мной? — мой шепот полон ужаса и странной надежды.
— Возможно. Не как полновластная хозяйка, а как… эхо. Отпечаток. Сильное желание, оставшееся в плоти и крови. Особенно если уход был… насильственным. Или добровольным, но отчаянным.
Его слова вонзаются в меня, как ледяные иглы.
— Как мне узнать? Как с ней говорить?
— Сильные эмоции — ключ, — философски замечает Бракурс. — Страх. Боль. Радость. Или… близость. Истинная близость с тем, к кому она была привязана. Ты сама стала свидетелем. В танце. А сегодня… в карете.
Я сжимаю веки. Значит, это не я обняла его.
Это она. Илва.
Что она хотела сказать? Просить о помощи? Или это был жест отчаяния?
— Будьте осторожнее, миледи, — предупреждает кот, спрыгивая на пол. — Раскрывать двери в чужую память — опасно. Можно не только увидеть, но и почувствовать. И не факт, что это будут приятные чувства.
Он исчезает в темноте, оставив меня наедине с трепещущим пламенем свечи и нарастающим гулом в ушах.
Я ложусь поверх покрывала, но сон не приходит. Я стараюсь сонастроиться с Илвой, вызвать ее. Дать мне хоть малейшую подсказку.
За закрытыми глазами проплывают обрывки: жесткие руки Эониса на моих плечах, холодный блеск его глаз, запах дыма и страха.
А потом — тепло руки Игнара на пояснице во время танца, его взгляд, лишенный привычной стены льда, когда он смотрел на детей…
Между этими образами нет места мне. Московской санитарке, проливающей кофе на блузку.
Вдруг в висках застревает острая, тонкая игла боли.
Я вскрикиваю и сажусь на кровати, хватаясь за голову. Боль не уходит, она расширяется, растекается горячей волной за глаза.
