Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ) - Лаврова Алиса

— Вот так, лучше, — в голосе Змея проскальзывает тень одобрения, холодная, но воодушевляющая. — Но ты всё ещё чудовищно неосторожна, дитя. Кто научил тебя этим варварским приёмам? Этого… учителя следовало бы предать забвению за такое надругательство над сутью.

— Меня учили в академии… той, что зовётся «Каменная Корона».

— Академии? — в слове этом звучит столько презрения, что я невольно съёживаюсь. — Какой ещё жалкой академии?!

— «Каменная Корона». Это не здесь, это в Зантии, великом городе у моря. Там много владеющих… Сотни, тысячи…

— Похоже, в твоей хвалёной академии одни слепцы и глупцы, — гремит Змей. — Перестань терзать камни! Ты снова пытаешься погубить их!

Я обхватываю голову руками, чтобы унять внутреннюю дрожь, сосредотачиваюсь только на той крохотной, почти невесомой капле света в моей груди, больше ни на чём. Кажется, это даёт свой результат. Мучительное притяжение красных огней слабеет. Камни перестают мерцать так призывно.

Я даже позволяю себе слабую, неуверенную улыбку. Впервые мне удалось сдержать этот слепой, инстинктивный порыв и не впитать всю силу без остатка. Лёгкая, почти забытая теплота гордости на миг согревает изнутри, и мне отчаянно хочется, чтобы Змей, кем бы он ни был, оценил мои усилия.

Линии в виде змея, начертанные на моём теле, теплеют, разливая по коже мягкое сияние, будто невидимые руки древнего божества поощряют мои старания.

— Конечно, радоваться особенно нечему, — голос Змея возвращает меня к действительности, но в нём уже нет прежней резкости, — но ты не безнадёжна, дитя. Возможно, очень возможно, я и смогу чему-то научить тебя. Если выживешь.

Голос его чуть смягчается, и по телу разливается ещё более приятное, почти обволакивающее тепло.

— Тебе не обязательно губить душу камня, чтобы взять его силу. Как же случилось, что знания вашего людского рода так оскудели, так выродились, что вы забыли самые простые, самые естественные вещи? Неужели не осталось никого, кто помнит истинный язык эфира?

— В Зантии много владеющих, — повторяю я, цепляясь за это знание, как за спасительную нить. — Там, где великие башни Каменной Короны пронзают небеса, свет, говорят, пронизывает каждую душу, даже тех, кто не одарён магией. Но Пепельная Пустошь… она проклята, здесь нет силы, только прах…

В ответ раздаётся лишь его смех — усталый, сухой, словно шёпот песка, пересыпаемого ветрами вечности.

— Дитя, дитя… ты даже не знаешь смысла слов, которые произносишь с такой наивной уверенностью. Пепельная Пустошь? Что за нелепое, оскорбительное название для этого места?! Святилище не может быть проклято, даже если вы, люди — недолговечные мотыльки, и осквернили его своими грязными руками, и оскверняли веками, бездумно прорезая ходы в священном, дышащем монолите. Даже те твари, которых вы называете мракоплавами, не столь грубы и жадны, как вы в своём невежестве. Похоже, мне действительно придётся это исправить… пока не стало слишком поздно.

16

16

— Исправить? Что исправить? — мой голос дрожит от дурного предчувствия.

Долгое, тягучее молчание, в котором, кажется, можно услышать саму вечность.

Когда он снова заговаривает, каждое слово его падает тяжело, как капля расплавленного золота:

— Ты думаешь, что эти ваши жалкие фокусы, это ваше неуклюжее манипулирование крохами силы, это и есть владение эфиром? Люди стали ещё глупее, ещё слепее, чем были прежде… Вы не владеете — вы крушите и ломаете, вы ненасытно поглощаете, думая, что постигаете глубины знания, а на деле лишь скользите по поверхности, как слепые щенки. Теперь я понимаю, почему прочие моего рода всегда были о вас столь невысокого мнения. Они были правы…

Холод, кажется, не просто прокатывается по моему телу – он впивается в каждую клетку ледяными иглами, и всё внутри сжимается от этих слов до тошноты; будто вместе с голосом Змея, с его бесстрастной интонацией, я ощущаю на себе всю бездну его бесконечно холодных эмоций.

— Зачем же ты спас меня тогда? — робко, почти не дыша, спрашиваю я. — Раз люди так плохи? Раз мы так ничтожны?

В ответ — молчание, столь долгое, оглушающее, что мне уже начинает казаться, будто он не ответит вовсе, что его голос навсегда растворился в тенях древней кузницы, оставив меня наедине с моим трепетом.

Я прислушиваюсь к тишине так усердно, что начинаю слышать не только отчаянный стук собственного сердца, но и как где-то там, далеко за пределами хрупкого убежища, в непроглядной глубине подземелий, копошатся ненасытные мракоплавы, скрежеща зубами и когтями о каменную породу.

В какой-то момент я даже начинаю думать, что Змей решил покинуть меня окончательно. От этого леденящего душу предположения меня охватывает такая пронзительная, всепоглощающая тоска, будто у меня отняли не просто что-то невероятно ценное, а саму возможность дышать.

Но он, наконец, когда я уже почти теряю надежду, снова заговаривает со мной, и голос его звучит глухо, словно из бездонного колодца:

— В тебе есть нечто… искра, которую я почти перестал надеяться найти. Ты смогла отыскать моё вместилище и сберечь его, не дав ему рассыпаться в прах. И ты, пусть и не ведая того, скормила мне две превосходные, чистые души. Ты заслужила, чтобы я осенил тебя своим светом, дитя. Быть может, ты чуть лучше остальных мотыльков, летящих на губительный огонь. «Каменная Корона», говоришь… И там тысячи «владеющих». Это любопытно. Да, это весьма любопытно. Где, ты говоришь, она находится, эта твоя «Корона»?

— В Зантии… Тысячи и тысячи миль отсюда. Там, где Великое Восточное море встречается с землёй, на самом побережье.

— Великое Восточное море… — повторяет он задумчиво. — Это весьма, весьма любопытно…

Он начинает бормотать ещё что-то, неразборчивое, странное, будто говоря с самим собой на языке, которого я не знаю, пока я не решаюсь перебить его невнятную речь, явно обращённую не ко мне:

— Почему ты говоришь, что я отдала тебе какие-то души?.. Я не понимаю…

— Ты утомляешь меня, дитя, своей наивностью, — в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. — Если не ты, то кто же отдал мне душу того старика, которому ты передала мое вместилище? Кто пожертвовал мне трепещущую душу той девушки, что пыталась спасти тебя в последнюю минуту своей жизни? Это всё ты, и дитя, которое было в тебе. Но теперь его здесь нет.

— Я… я не понимаю… — лепечу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Могу поклясться, я слышу тяжёлый вздох, будто уставший донельзя учитель пытается втолковать очевидные истины нерадивому ученику.

— Тебе и не нужно понимать всего. Пока не нужно. Ты слишком слабое, слишком юное существо, чтобы постичь промысел истинного света и великого плетения судьбы. Ты сделала то, что было предписано тебе, и за это вознаграждена исцелением…

Я чувствую по его голосу, по этой едва уловимой вибрации в воздухе: он словно бы чего-то недоговаривает.

— Хотя сейчас, глядя на тебя, я думаю, что, возможно, это была ошибка, — его слова падают, как ледяные осколки. — Ты, похоже, слишком слаба и пуглива, слишком… человечна, точно испуганное животное перед бурей. Возможно, мне придётся оставить тебя здесь, на съедение теням.

От этих слов меня почему-то охватывает не столько страх, сколько жгучее, яростное возмущение и досада, которые я едва могу сдержать. Горячая волна поднимается изнутри, смывая оцепенение.

— Ты ошибаешься, Змей! — мой голос неожиданно для меня самой звучит твёрдо. — Объясни мне. Я пойму. Я докажу, что умею учиться. Я сделаю всё, что потребуется, если ты только поможешь мне понять!

— Что ж… — в его голосе слышится скепсис, густой, как смола, но где-то в глубине – и тень заинтересованности. — У тебя будет один шанс. Один-единственный.

17

17

— Что я должна сделать? — спрашиваю я, всем телом подавшись вперёд.

— Возьми красный камень! — звучит его жёсткий, не терпящий возражений приказ, от которого кровь стынет в жилах.