Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ) - Лаврова Алиса

Ослушаться этого приказа невозможно; он проникает под кожу, в самые кости, парализуя волю.

Линии на моём теле вспыхивают холодным огнём. Я резко встаю, ноги подкашиваются и я едва не падаю. Беру камень из фонаря, изо всех сил стараясь не впитать его багровый, хищный свет. Сохранить мерцающий огонёк внутри камня, не дать ему жадно кануть в мой собственный источник, не поглотив его мгновенно, стоит мне огромных, нечеловеческих усилий: каждый мускул сведён судорогой, а на языке появляется металлический привкус.

— Умеешь учиться? — в голосе Змея слышна откровенная насмешка. — Что ж. Вот первый урок, дитя. Забери силу из камня, не губя красный свет спящего в нём духа. Всё, что тебе дозволено взять, — лишь чистейший, истинный свет. Ни каплей больше.

— Истинный свет? Но… как это? — Я качаю головой, чувствуя, как отчаяние ледяной рукой сжимает горло. О чём он говорит? Но на этот раз он замолкает совсем, и, сколько бы я ни ждала, вслушиваясь в напряжённую, звенящую тишину, его присутствие будто бы полностью исчезает, словно его и не было никогда, растворилось, как дым.

Сжимаю камень в руке так, что ногти впиваются в ладонь, тщетно пытаясь сквозь его обманчивое тепло пробиться к иной сути. Пульсирующий красный свет — обжигающе-страстный, как первобытный голод, — манит, обещая мгновенное, но гибельное насыщение, шепчет о тепле и покое, которых так жаждет моя душа. Но именно этого мне делать, судя по всему, и нельзя.

В эту минуту я совершенно уверена, до дрожи в коленях: если не выполню того, что он велел, он покинет меня навсегда, и это, скорее всего, будет для меня страшнее самой смерти.

— Я не понимаю… — в полном отчаянии шепчу я, обращаясь к пустоте, к теням, к самой себе. — Что такое истинный свет?..

Мой собственный голос кажется мне чужим, неестественным и глухим, словно доносится со дна глубокого ущелья.

Стараюсь отринуть липкий, удушающий страх и беспокойство.

Нужно сосредоточиться. Собрать себя по крупицам. Если это возможно сделать, я это сделаю, даже если у меня уйдёт на это целая вечность, даже если придётся сжечь себя дотла.

Я сажусь за стол, ощущая его грубую, холодную поверхность, и кладу тускло, устало мерцающий красный камень перед собой.

Как совершить то, о чём понятия не имеешь? Как увидеть невидимое? Я вижу только этот вязкий, плотный красный свет, и больше ничего. Может быть, он обманул меня? Может быть, это такая изощрённая, жестокая уловка древнего существа?

Вглядываюсь в пульсирующий свет до рези в глазах, до тех пор, пока комната не начинает плыть передо мной багровым туманом. Не знаю, сколько проходит времени – мгновения растягиваются в вечность, а вечность сжимается до одного удара сердца, – но в какой-то момент я начинаю ощущать нечто новое, нечто неуловимое, чего не чувствовала прежде.

Какой-то едва заметный намёк, тончайшая вибрация на грани восприятия.

Будто в камне, под этой алым бархатом, есть не только красный свет. Будто сила в нём не едина, а разделена на бесчисленные, тончайшие, как паутина, слои, которых я никогда прежде не замечала, ибо не смотрела на камни так – не вглядывалась в самую их суть, видя только внешнее.

Нет. Не так.

То, что внутри, под этой манящей красной оболочкой, — это не просто иной свет. Это целая вселенная оттенков, немыслимая палитра цветов, образующая многомерный, переливающийся сгусток светящейся энергии, а в самом её сокровенном ядре — ослепительно сияющая белая точка, словно нетленная жемчужина в тёмной раковине. И в этом свете мне чудится что-то давно забытое. Что-то почти родное.

— Почему я раньше не видела этого? Почему была так слепа? — благоговейно шепчу я.

Я полностью отпускаю мысли и беспокойство, позволяя телу расслабиться, и начинаю дышать медленно, глубоко, в унисон с этим новым ритмом.

Постепенно камень на столе начинает пульсировать в такт моему дыханию, и я с благоговейным изумлением отмечаю, что будто чувствую жизнь внутри камня, словно эта белая точка — не просто свет, а трепещущее сердце, душа камня, его сокровенная суть…

А ещё… ещё я чувствую. Оно страдает.

Да, отчётливо страдаетот дисбаланса, от насилия, которому подверглось. Страдает, потому что слои света, его защитные оболочки, расположены неправильно, хаотично, искажены грубым вмешательством. Не знаю, как я это ощущаю, но чувство такое ясное и сильное, словно я сама – этот камень, и я обязана, просто обязана исправить эту мучительную дисгармонию, привести в согласие и первозданный порядок эти разрозненные, страдающие слои.

Вместо того чтобы забрать свет, как делала всегда, я, повинуясь новому, неведомому инстинкту, начинаю перемещать эти тончайшие слои внутри камня с помощью едва ощутимых импульсов собственного источника. Легчайшими, почти неосязаемыми движениями воли, как художник, смешивающий краски на палитре, я осторожно смешиваю слои, направляю их, выравниваю, медленно, благоговейно, словно на каждое это движение уходит целая вечность.

И когда мне кажется, что я почти постигла суть, почти поняла, что нужно делать, когда гармония вот-вот должна была возникнуть из хаоса, из этого глубочайшего, почти трансового сосредоточения меня выводит резкий шум отворяемой двери и тяжёлые, уверенные шаги.

Словно очнувшись от глубокого, захватывающего сна, я с трудом отрываюсь от камня и растерянно смотрю на входящего Сайруса. Он замирает на пороге, потом переводит пронзительный взгляд на камень, лежащий передо мной.

— Где ты взяла свежий тирс? — недоверчиво спрашивает он..

Я смотрю на камень новым взглядом и вдруг осознаю, что он и вправду светится так ярко, так чисто, словно его только что извлекли из самого сердца земли, из первозданной породы. Он светится почти ослепительно, излучая мягкую, живую ауру.

18

18

— Клянусь, он ещё недавно был тусклым, как остальные! — говорю я, поднимая камень со стола и глядя на него новым, изменившимся взглядом. Змей всё ещё молчит, но мне кажется, я сделала если не совсем то, что он требовал, то нечто очень близкое. Не понимаю как, но ощущаю, что силы во мне стало больше, хотя я и не забирала её из камней. Она не жгла, а приятно согревала изнутри. Тусклые камни всё так же мерцают в фонаре, их я не тронула. А этот… этот просто сияет, почти ослепляя. Но как это возможно?

Сайрус подходит и мягко забирает тирс из моей руки. Внимательно вглядывается.

— У меня точно не было настолько сильно заряженных. Это очень странно.

Я удивлена не меньше его, и вместе с удивлением внутри поднимается робкая радость: словно наконец, за долгое время, я смогла сделать хоть что-то, что изменит моё положение.

— Ладно, дитя, ты не так уж безнадёжна, — снова звучит голос Змея в моей голове, как раз когда Сайрус разглядывает камень. Сайрус вздрагивает, словно тоже услышал голос, и быстро оглядывается по сторонам.

— Ты что-то слышал? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

— Это ветер Пустоши, такое бывает, — говорит он, и голос его звучит напряжённо. — Бормотание неупокоенных душ… — Он возвращает мне тирс с такой поспешностью, будто тот обжигает его пальцы.

Сайрус ставит на стол свою сумку, покрытую пеплом и пылью. Выкладывает свертки с едой. Я рассеянно смотрю, как он это делает, ощущая тепло и сильную пульсацию камня в кулаке. Слова Змея вселяют надежду: я прошла важный этап, и он меня не покинет. По крайней мере пока…

— Этот смертный тоже не лишён дара, как и ты, — мягко замечает Змей. — Хоть и не может понимать меня, но способен слышать отголоски. Это странное устройство на его лице… Похоже, оно усиливает его способности. Интересная вещица.

Сайрус прислушивается, потом мотает головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

Я думаю, не сказать ли Сайрусу о том, что Змей теперь говорит со мной, но стоит лишь этой мысли появиться, как я чувствую холодок, пробегающий по телу.

Нет.

Похоже, Змей не хочет, чтобы он знал.

— Сейчас не время, дитя, — голос Змея звучит почти неслышно, как шелест песка, но я отчётливо, каждой клеткой понимаю его непреклонный приказ. — Держи язык за зубами. Храни свои тайны от всех, особенно от тех, кто кажется другом. Доверие – слишком дорогая роскошь в вашем мире.