Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ) - Лаврова Алиса

— Но ему можно верить, — возражаю я мысленно, зная, что Змей слышит. — Он спас меня.

— Я не уверен, можно ли верить даже тебе, — раздражённо, как удар хлыста, бросает Змей, но его голос звучит всё тише и тише, всё дальше, будто уносимый невидимым течением в глубины сна или небытия. — Я устал… я потратил слишком много сил на твоё… восстановление. Теперь я должен отдохнуть. Восстановить себя. Я проснусь, когда ты усвоишь второй урок.

— Постой… Что я должна сделать? Какой урок?

Но больше он не отвечает. Лишь когда мягкая пульсация линий на моём теле стихает, я понимаю, что они отзывались на его присутствие всё это время.

Холодные щупальца страха тянуться к сердцу, но я яростно отталкиваю их. Нет. Если я смогла заглянуть за грань красного света, если прикоснулась к истине камня, значит, смогу и дальше. Первый урок пройден – значит, и второй мне по силам. Должен быть по силам. Я выживу. Я научусь.

— Прости, Лейла, еды сейчас мало. После того как Гарт стал капитаном рудников, приходится выменивать камни на еду у вольных, а те деруттридорога. Гарт урезал пайки вдвое, теперь все живут впроголодь. Боюсь, мои договорённости с прежним капитаном теперь недействительны.

— Я могла бы помочь, — говорю я. — Мне не хочется быть обузой для тебя.

По его глазам я вижу, что он улыбается, хоть маска и скрывает половину его лица. Я за эти несколько дней уже научилась читать его эмоции по глазам.

— Ты ещё слишком слаба, чтобы кому-то помогать. Нормальному человеку потребовалось бы несколько месяцев, чтобы оправиться от твоих ран.

Сайрус косится на причудливые линии, змеящиеся по моей шее и уходящие под ворот одежды, линии, изображающие древнего, свернувшегося кольцами змея.

— Ты ведь не знаешь, что это такое? — осторожно спрашиваю я.

Он качает головой.

— Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Ни в старых книгах, ни в рассказах старателей.

— Но ты же видишь, я совершенно здорова! Не чувствую ни усталости, ни боли, ни слабости. Я могу хоть сейчас идти собирать камни…

— Кто тебя пустит на рудники? Как только тебя увидят, люди Гарта схватят тебя, и на этом твоя недолгая свобода закончится. Все думают, что ты мертва, и это хорошо. Пусть думают так дальше. Пока ты не наберёшься сил, я буду тратить те камни, что у меня в запасе, а дальше… Дальше посмотрим. Я раздобыл ещё костей, их можно выменять на пару сотен хороших камней, этого нам с тобой хватит на какое-то время.

— А что дальше?

— Что дальше, здесь, в Пепельной Пустоши, никто не загадывает, Лейла, — он кладёт свою тяжёлую руку мне на плечо. — Главное – выжить сегодня. А завтра… Об этом лучше не думать.

Слова его звучат разумно, но я вижу, огонь в его глазах. Нет, он не смирился, хоть и хочет показать мне, что его устраивает положение вещей.

— Вот только если ничего не делать, завтра у нас может не быть, — с горечью говорю я.

Искра гнева вспыхивает в глазах Сайруса, но он сдерживается и ничего не отвечает.

Он отводит взгляд и отходит. Подойдя к стене он нажимает на неприметные неровности в каменной плите. Я чувствую лёгкую силу под его пальцами; тонкие нити энергии тянутся от его маски, заставляя скрытые в ней красные камни коротко пульсировать. Каменная плита беззвучно выезжает из стены, и Сайрус прячет в тайник несколько принесённых камней.

Я сдерживаю готовые сорваться с языка едкие слова, понимая, что сейчас спорить бесполезно. Тем более, Сайрус прав. Прежде чем что-то предпринимать, надо понять, как не попасться надзирателям.

Сайрус принимается вынимать из принесённого мешка ослепительно белые кости и раскладывать их на полу. Эти кости не спутать ни с чем. Так выглядят только кости мракоплава.

— Вытащил их сегодня из той самой расщелины, где нашёл тебя, — глухо говорит он, не глядя на меня. — Удалось забрать, пока не наступила ночь и твари не вышли на охоту. Повезло… ещё раз повезло.

И тут я вижу, что вместе с одной из крупных, изогнутых костей на пол с тихим стуком падает что-то блестящее и тёмное, почти чёрное.

Я подхожу и подбираю вещицу.

Тёмная сталь холодит руку.

— Жетон первого отряда, — задумчиво говорит Сайрус.

— Это… это жетон Дары, — шепчу я, и сердце болезненно сжимается. Я прикрываю глаза, пытаясь унять внезапно нахлынувшую дурноту.

Жетон Дары – холодный, тяжёлый в моей ладони, как сгусток её застывшей судьбы. И тут же – удар. Не физический, нет – гораздо хуже. Лавина чужих воспоминаний, острых, как осколки битого стекла, обрушивается на меня, впиваясь в сознание, разрывая его на части. Глава первого отряда, его жёсткий, оценивающий взгляд…

миг оглушительного триумфа, когда этот самый жетон, символ её мечты, лёг ей на грудь… и тут же, неотступно, горький, как полынь, привкус предательства на языке, её собственное, тщательно спланированное предательство, оплаченное этой вожделенной сталью.

Радость? Да, была, короткая, как вспышка молнии, и тут же поглощённая липким чувством вины…

Её чувства – жгучий стыд, отчаянная, слепая решимость, затаённый страх смерти – захлёстывают меня, топят, и вот уже почти нет «меня», есть только она, Дара, а я – лишь бесплотный, дрожащий наблюдатель, тень в чужом, украденном теле, в чужой, сломанной жизни.

Сознание Дары, яростное и цепкое, как голодный хищник, впивается в моё, вытесняет его, заставляет отшатнуться, отпрянуть на шаг назад, едва не сшибая хлипкий стол в этой тесной комнате.

— Что такое? — с тревогой спрашивает Сайрус.

19

19

Прикосновение к жетону Дары будто резче, почти болезненно, вскрыло во мне её память – и не просто память, а точный, живой слепок её сознания. Потребовались все мои внутренние силы, чтобы стряхнуть это наваждение, это чужое «я», пытавшееся поглотить моё собственное.

— Ничего, просто… странное предчувствие, — рассеянно отвечаю я, и пальцы сами собой разжимаются, выпуская холодный металл жетона. Это помогает немного прийти в себя.

И тут же я замечаю – за эти короткие мгновения борьбы часть силы из моего источника утекла, словно вода сквозь песок. Это заставляет меня взглянуть на него с новым, пристальным вниманием, особенно потому, что сам источник, по моим внутренним ощущениям, неуловимо изменился, стал совсем не таким, каким был ещё в Зантии. Будто его наполнила иная, более чистая и звонкая сила. Это слабое, почти подсознательное ощущение не покидало меня с того самого момента, как вернулся Сайрус, прервав мои первые, неуверенные опыты с красным камнем. Если раньше мой источник был лишь тусклой, тлеющей каплей багрового света, то теперь он вибрировал иначе, словно обрёл новое, неведомое качество.

Что, если это и есть истинный свет? Змей ведь говорил, что я прошла первый урок… Кажется, говорил? А что, если второй урок – это собрать как можно больше этого нового света и отдать ему, Змею, чтобы он быстрее обрёл былую мощь?

Попытка не пытка. Даже если догадка кажется безумной, она зажигает во мне нетерпеливое пламя.

— Сколько всего у нас камней? — торопливо спрашиваю я, уже предвкушая работу.

Сайрус сперва отнёсся к моей внезапной одержимости с явным, почти насмешливым недоверием, но моя внутренняя решимость и, должно быть, лихорадочный огонь в глазах убедили его лучше всяких уговоров.

В тайнике мы насчитали двести тридцать камней. Большинство из них были тусклыми, безжизненными, очевидно, давно извлечённые из питавшей их породы. Среди них встречались и чуть более яркие, но ни один даже отдалённо не походил по своему внутреннему свечению на тот, самый первый, оживший в моих руках.

Весь оставшийся день я, забыв обо всём, погружаюсь в эту кропотливую работу: проникаю сознанием вглубь каждого камня, слой за слоем, и осторожно, терпеливо проделываю с ним то же самое, что и с первым. И постепенно, с каждым новым камнем, это даётся мне всё легче, движения мысли становятся точнее, увереннее.

Однако мне всё ещё необходимо держать камень совсем близко, лучше всего – прямо на раскрытой ладони, чтобы всем существом ощущать его, точнее считывать слои его энергии, бережно распутывая их, словно тончайшие, перепутанные нити драгоценной паутины.