Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

– Не передо мной извиняйся.

Ещё пауза, на этот раз совсем неловкая.

– Артём… господин Морн… это… сорян. Реально сорян.

Марек втянулся обратно в карету и несколько секунд сидел, тяжело дыша. Потом провёл ладонью по лицу и пробормотал что‑то себе под нос – кажется, снова не по‑нашему.

– Можно просто «Артём», – сказал я, разряжая обстановку. – Без «господина». Мы вроде как вместе чуть не сдохли, а это даёт определённые привилегии.

– О, ну тогда норм! – голос Сизого мгновенно повеселел, хотя нотка осторожности никуда не делась. – Артём так Артём. Без проблем, бра… Артём. Просто Артём.

Марек закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом открыл, посмотрел в потолок кареты, будто ища там ответы, и снова закрыл.

– До Академии три дня пути, – сказал он тихо, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. – Три дня вот с «этим» на крыше.

– Ты справишься, Ковальски! – жизнерадостно донеслось сверху. – Я в тебя верю!

Марек подскочил, снова высовываясь из окна, и начал говорить что‑то про «уши отрежу» и «чучело набью», но Соловей уже щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатилась вперёд. Сверху донёсся восторженный вопль и что‑то про «йо‑хо‑хо, поехали!».

Три дня, подумал я, глядя, как Марек втягивается обратно в карету и начинает массировать виски обеими руками. Три дня в компании бывшего капитана гвардии, его старого сослуживца‑выпивохи и полутораметрового голубя‑гопника.

Академия, надеюсь, ты к нам готова.

Глава 10

Цена неуважения

Очередь у ворот растянулась метров на сто и двигалась со скоростью беременной черепахи, которая к тому же решила вздремнуть на полпути. Нервничай не нервничай – быстрее она двигаться не будет. Я это понимал, Марек это понимал, и даже Сизый на крыше это понимал, хотя продолжал ёрзать и вздыхать так громко, будто от этого зависит, как быстро мы доберёмся до города.

Мы торчали в хвосте уже полчаса. Солнце жарило сквозь пыльное стекло кареты, превращая внутренности в подобие походной бани – только без веников, без холодной воды и без голых женщин. Последнее особенно огорчало. Голые женщины определённо улучшили бы ситуацию.

Марек молча потел в своём углу, расстегнув ворот рубахи до середины груди, и обмахивался шляпой с таким выражением лица, будто она лично виновата в его страданиях. Пот стекал по его вискам, оставляя дорожки на пыльной коже, и капитан время от времени утирал лицо рукавом, после чего рукав становился всё темнее, а лицо оставалось таким же мокрым.

За окном кареты проплывала картина, достойная кисти художника‑пессимиста. Пыль стояла в воздухе такой густой взвесью, что казалось – её можно резать ножом и продавать на развес. Телеги скрипели, лошади фыркали и мотали головами, отгоняя мух, а люди в очереди переминались с ноги на ногу, вытирали лбы и переругивались вполголоса. Кто‑то впереди уронил мешок, и его содержимое – какие‑то коричневые корнеплоды – раскатилось по дороге, добавив суматохи. Владелец мешка орал на помощника, помощник огрызался, а очередь терпеливо ждала, пока эти двое закончат свой маленький спектакль.

Я приоткрыл дверцу кареты, надеясь поймать хоть какой‑нибудь ветерок, и немедленно об этом пожалел. Снаружи пахло примерно так, как и должно пахнуть в месте, где несколько сотен человек и полсотни лошадей уже час жарятся на солнце. Навоз, пот, чеснок, и поверх всего этого – сладковатый душок гниющих отбросов из придорожной канавы. Букет, одним словом. Для ценителей.

– О, глянь, этот хромает! – прозвучал голос Сизого сверху. – И этот тоже хромает! И вон тот, видишь, без уха! Слышь, Артём, тут что, скидки для инвалидов? Или вступительный экзамен такой – сначала оставь на входе какую‑нибудь часть тела?

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Мужик без уха, здоровенный детина с топором на поясе, посмотрел вверх, на источник голоса, и явно прикидывал, как будет выглядеть голубь без головы.

– Это ходоки, – сказал Марек, не открывая глаз. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и можно было подумать, что он спит, если бы не напряжённая складка между бровями. – Те, кто ходит в Мёртвые земли. А оттуда, знаешь ли, редко возвращаются в том же виде, в каком уходили. Кто‑то оставляет там ногу, кто‑то руку, кто‑то – разум.

– А, ну тогда ладно, – Сизый, судя по голосу, пожал плечами. – Я уж думал, тут мода такая – уши подрезать. Типа, для аэродинамики. Или чтобы шлем лучше сидел. А то знаешь, как бывает – надеваешь шлем, а уши мешают, торчат в разные стороны…

Мужик без уха сплюнул под ноги и отвернулся. Не сказал ничего, просто отвернулся и пошёл дальше по своим делам. Это было хуже, чем если бы он начал орать. Люди, которые орут – они выпускают пар. А с людьми, которые молча запоминают лица потом всегда проблемы. А проблемы нам не нужны. И так добрались с приключениями.

Мимо кареты протопала группа из пяти человек, чумазых с головы до ног. Не просто грязных – а именно чумазых, покрытых какой‑то чёрной пылью так плотно, что казалось, будто их окунули в чернильницу и забыли вытащить. Пыль забилась в складки одежды, в морщины на лицах, в волосы и бороды, и только белки глаз сверкали на тёмном фоне, делая их похожими на каких‑то потусторонних существ. Один из них закашлялся, и кашель был такой густой, хриплый, будто в груди у мужика перекатывались камни.

– А это кто такие? – спросил Сизый с неподдельным интересом. – Трубочисты, что‑ли?

– Чёрные ходоки, – ответил Марек, приоткрыв один глаз. – Работают в угольных штольнях у самой границы Мёртвых земель. Уголь там особый – горит втрое дольше обычного и жара даёт больше. Маги его используют для каких‑то своих надобностей, поэтому хорошо за него платят. Но работа адская. Лезешь в узкую дыру, рубишь породу кайлом в темноте, дышишь этой дрянью по двенадцать часов, потом вылезаешь – и ещё неделю отплёвываешься чёрным. Говорят, половина из них до сорока не доживает. Лёгкие забиваются, и всё, конец.

Чёрные ходоки прошли мимо, не обращая на нас внимания.

Следом за ними шла другая группа – трое мужиков, с ног до головы покрытых белёсой пылью. То ли известь, то ли мел, то ли соль, то ли ещё какая‑то дрянь – я не разобрал. Лица у них были бледные до синевы, одежда в разводах, а глаза красные и воспалённые, будто они неделю не спали и плакали всё это время. Двигались они устало, волоча ноги по пыльной дороге, и один из них то и дело останавливался, чтобы прокашляться и сплюнуть.

– А эти, получается… – Сизый аж привстал на крыше, и я услышал, как скрипнула багажная решётка под его когтями. – Белые ходоки? Слышь, Ковальски, тут прям полный набор, да? Чёрные есть, белые есть. Может, ещё и серые найдутся? Или разноцветные?

– Нет никаких белых ходоков, – буркнул Марек, не меняя позы.

– Ничего ты не знаешь, Марек Ковальски.

Один из «белых» поднял голову и уставился на крышу кареты. Глаза у него были красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами по краям, и смотрелось это жутковато. Будто он плакал кровью. Или не плакал, а просто слишком долго работал с чем‑то, что не предназначено для человеческих глаз.

– Мы солевики, тупая ты птица, – прохрипел он. – Соль рубим за восточной стеной. Особая соль, не та дрянь, что вы в столицах на мясо сыплете. Эта соль магию держит, в артефакты идёт. Рубишь её, рубишь, а она в глаза лезет, в глотку, в лёгкие, и ничем её оттуда не выполощешь.

Он сплюнул под ноги белую, густую слюну, и плевок шлёпнулся в пыль, как комок теста.

– А тебе, пернатый, видать, жить надоело, раз клювом щёлкаешь почём зря? – солевик ощерился, и зубы у него оказались желтоватые, с белым налётом по краям. – Таких шутников у нас в забой кидают. На самую глубину, где соляные кристаллы с кулак размером и потолок каждую минуту осыпается. Неделю покайлишь на самом дне – враз поумнеешь. Если выживешь.

Он постоял ещё секунду, глядя вверх красными глазами, потом развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа.