Алина выпрямилась.
Жар в крови после бессонной ночи и признания уступил место знакомой рабочей ясности.
Операционная.
Критический пациент.
У тебя минута до разреза.
Плачущие родственники за дверью.
И только ты решаешь, тонет дело или нет.
— Подмену отбиваю тем, что у них нет ни механизма, ни смысла, — сказала она вслух, быстрее, чем успевала думать. — Если прежнюю Аделаиду травили месяцами, я не могла начать её убивать задолго до собственного “пробуждения”.
— Да.
— Колдовство — переворачиваю на дом. Если дом ответил на слова Рейнара, значит, принял меня, а совет ставит под сомнение уже не меня, а саму линию.
Морейн кивнула.
— Опасный аргумент. Но сильный.
— Отравление — давим на цепочку: Бригитта, лекарь Дормен, пропавшие бумаги, секретариат Грея, тайный склад, старые записи Аделаиды.
— Бумаги у вас украли.
— Но не память.
— Хорошо.
— Вмешательство в политику… — Алина выдохнула. — Тут приводим тех, кто выжил. Кого лечили. Кому помогли склады, вода, кухня, санитария. Пусть скажут сами, чем именно я “вмешалась”.
— Именно.
Морейн смотрела уже иначе.
Не с осторожным интересом.
С признанием игрока.
И это тоже было опасно.
— Вы и правда быстро учитесь, — сказала она.
— Нет. Просто очень не люблю проигрывать людям, которые уже всё за меня решили.
Она встала.
Мир слегка качнулся.
Усталость всё-таки догнала — злой, липкой волной. Ноги стали тяжелее. В висках застучало.
Иара поймала её взглядом сразу.
— Вы бледная.
— А вы наблюдательная.
— Это тоже не комплимент.
Алина подошла к тазу, быстро смыла с рук остатки крови, потом вытерла ладони и лицо. В зеркало старалась не смотреть. Не хотелось видеть на себе одновременно синяк, бессонницу и то страшное, слишком живое знание, которое оставил в ней его голос: Я люблю вас, Алина.
Проклятье.
Даже сейчас, когда за дверью строится суд, когда совет готов рвать её как кость, когда он сам лежит в жару и в полузабытьи, эти слова всё равно всплывали внутри.
Нежеланно.
Неуместно.
Сладко до боли.
Она подошла к столу ещё раз.
Рейнар не проснулся.
Но когда её пальцы коснулись его запястья, пульс будто на долю удара успокоился.
Совсем немного.
Почти незаметно.
Но она почувствовала.
И через связь — тоже.
Будто в глубине жара он всё же знал, что она рядом, и именно это не давало ему окончательно провалиться туда, где уже нет ни слова, ни выбора, ни войны.
— Я вернусь, — тихо сказала она.
Не была уверена, что говорит это ему.
Или себе.
Его пальцы чуть дрогнули.
Словно в ответ.
Морейн уже ждала у двери.
— Платье попроще, — сказала она. — Не траур, не торжество. Вы должны выглядеть не ведьмой и не жертвой. Хуже. Хозяйкой.
Хозяйкой.
Правильно.
Алина обернулась к Иаре.
— Если он проснётся…
— Скажу, что вы пошли убивать совет без меча.
— Вполне точное описание.
На этот раз Иара всё-таки усмехнулась.
Южный зал готовили в спешке, и это чувствовалось во всём.
В том, как криво поставили часть кресел.
В свежем воске на полу.
В слишком большом количестве стражи у колонн.
В возбуждённом, липком гуле, который висел в воздухе ещё до того, как Алина переступила порог.
Это был не официальный суд в старом, чинном смысле.
Это было зрелище.
Грей устроил именно то, что ей было нужно, — и именно то, чем рассчитывал её раздавить.
По обе стороны зала уже стояли люди. Не только советники. Придворные дамы. Молодые офицеры. Пожилые слуги с лицами, на которых написано слишком много десятилетий молчания. Несколько жён военных в простых тёмных платьях. И, чуть дальше, у задних дверей — те, кто пришёл не ради политики, а ради неё.
Она увидела их сразу.
Женщину с тонким лицом и тяжёлым серебряным ожерельем — мать той девочки, которую она спасла от драконьей лихорадки.
Седого сержанта с перевязанной когда-то рукой.
Молодую солдатскую жену из Бранного с бледным мальчиком на руках.
Старуху из предместья.
Двоих офицеров, которых она вытаскивала после отравления в лазарете.
Пришли.
Не побоялись.
От этого в груди на мгновение стало так горячо, что пришлось очень ровно выдохнуть, чтобы не показать лицом.
Морейн тихо сказала сбоку:
— Вот ваш первый ответ.
Да.
Первый.
Но далеко не последний.
На возвышении уже сидели Кастрел и ещё трое советников. Грей стоял чуть ниже, у длинного стола с бумагами, и выглядел так, будто ждал не битвы, а премьеры, в которой уверен заранее.
Когда Алина вошла, гул пошёл волной.
Она не ускорила шаг.
Не опустила голову.
Не стала искать защиту в чужом рукаве.
Пошла прямо к своему месту — не у ног совета, а к отдельному креслу, которое Морейн успела для неё выбить справа от основного стола.
Хорошо.
Это тоже значение.
Села.
Подняла подбородок.
Оглядела зал так, будто это не её собирались судить, а она сейчас будет решать, кого из них оставить в живых.
Иногда людям достаточно именно этого взгляда, чтобы начать нервничать самим.
Грей заговорил первым.
— Леди Вэрн. Благодарю, что не уклонились.
— Вы так говорите, будто ждали бегства.
— Я ждал разного.
— А получили неприятное?
Несколько человек в зале отвели глаза, пряча невольные реакции.
Хорошо.
Пусть знают: она не пришла сюда умирать красиво.
Кастрел поднял руку.
— Начнём. Перед этим совет требует подтвердить: глава линии Вэрнов в данный момент не присутствует из-за тяжёлого состояния после магического срыва и не может лично участвовать в слушании.
Ложь была аккуратной.
Почти чистой.
Алина даже восхитилась бы, если бы не знала цену этим словам.
— После покушения, истощения и ранения, — сказала она ясно. — А не после срыва. Попрошу протокол не пачкать удобными формулировками в первой же строке.
Грей улыбнулся.
— Протокол любит точность. Именно ради неё мы и здесь.
— Тогда начните с точности. Кто именно попытался увести меня из его покоев отдельно от супруга после отклика дома?
В зале стало тише.
Кастрел поджал губы.
— Совет лишь исполнял обязанность удостовериться…
— Нет, — перебила Алина. — Вы исполняли желание разъединить нас до того, как слово, услышанное домом, успело обрасти свидетелями. Это не удостоверение. Это охота.
Слева кто-то из дам тихо ахнул.
Офицер у задних колонн, наоборот, опустил голову, будто прятал усмешку.
Грей положил ладонь на стол.
— Леди Вэрн, здесь не рынок. Вы обвиняемая, а не обвинитель.
— Ошибаетесь. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — С тех пор как в моём чае появился яд, а у шеи — следы удавки, я именно обвинитель. Просто вы очень хотите, чтобы я забыла об этом раньше времени.
Вот теперь зал ожил по-настоящему.
