Шёпот пошёл не волной — трещиной.
Кастрел ударил пальцами по подлокотнику.
— Тишина!
Не помогло.
Потому что задние ряды уже увидели не ведьму. Не загадочную подмену. Женщину с синяком на скуле и голосом, который не дрожит, хотя должен.
Грей понял это мгновенно.
И пошёл ва-банк.
— Тогда начнём с главного, — сказал он мягче прежнего. — Леди Вэрн, признаёте ли вы, что после покушения в крепости Бранного резко изменились — характером, речью, привычками, знаниями и отношением к супругу?
Вот он.
Первый удар.
Зал замер.
Алина тоже знала: сейчас её будут не просто спрашивать. Её будут разбирать, как незнакомое животное, решая, достаточно ли оно похоже на человека, чтобы его не сжечь.
Она подняла глаза на дальние двери.
Туда, где стояли те, кто пришёл не за зрелищем.
И ответила спокойно:
— Да. Признаю. Я изменилась.
Гул вспыхнул снова.
Грей чуть улыбнулся.
Слишком рано.
— После того как меня пытались убить, — продолжила Алина. — Это иногда действует на людей отрезвляюще. Особенно когда они долго жили среди тех, кому было удобнее считать их безумными, чем живыми.
И вот тут в заднем ряду кто-то громко сказал:
— Верно.
Голос старухи из предместья ударил по залу не хуже колокола.
Все обернулись.
Старуха стояла, опираясь на палку, и щурилась на совет так, будто перед ней были не властные мужчины, а кучка вороватых мальчишек.
— Она мне внучку от смерти вытащила, — заявила та. — А если после такого женщина умнее стала, так, может, её раньше просто нарочно дурой держали.
Грей прикрыл глаза на секунду.
Кастрел побелел.
Алина почувствовала, как уголок рта почти тянет в улыбку.
Вот и первый из тех, кого она спасла.
И это только начало.
Глава 49. Генерал выбирает жену
После слов старухи тишина в зале не вернулась.
Она треснула.
Тонко, зло, с тем особым звуком, с каким ломается не стекло — привычная картина мира. Придворные зашевелились, зашептались, кто-то из дам уронил взгляд, будто простонародный голос в таком месте уже сам по себе был неприличием. Молодой офицер у дальней колонны, наоборот, смотрел на Алину так прямо, словно только сейчас решал, на чьей он стороне.
Грей опомнился первым.
Разумеется.
Он не повысил голоса. Не ударил кулаком по столу. Просто мягко, почти лениво повернулся к стражнику у задних дверей.
— В следующий раз, — произнёс он, — следите, чтобы в зал входили не только те, кто умеет держать язык в рамках.
Старуха даже не моргнула.
— А ты следи, чтобы девки у тебя от ядов не дохли, — громко отозвалась она. — Язык ему мой мешает.
По залу прошла вторая волна, уже опаснее первой.
Алина не позволила себе улыбнуться.
Хотелось.
Очень.
Но сейчас любой лишний изгиб губ Грей превратил бы в надменность, а надменность — в новую улику. Она только положила ладонь на край кресла крепче и заставила себя сидеть ровно, хотя внутри уже поднималось то знакомое острое напряжение, когда бой вдруг начинает идти не по заранее написанному врагом плану.
Кастрел побелел.
— Довольно, — процедил он. — Мы не на рынке.
— Ошибаетесь, — тихо сказала Алина. — Именно на рынке. Просто сегодня торгуют уже не зерном и не шелком, а правдой. И вы очень боитесь, что у неё найдутся свидетели.
Грей повернул к ней голову.
В его лице не дрогнуло ничего.
Только глаза стали холоднее.
— Тогда давайте послушаем ваших свидетелей, миледи. Раз уж вы так уверены, что благодарность за удачно перевязанную руку может перевесить вопросы законности, крови и магии.
Он сделал приглашающий жест — изящный, почти светский.
— Кто следующий?
Мать девочки с драконьей лихорадкой вышла из заднего ряда первой.
Она шла спокойно. Не быстро. Не суетливо. На ней было тёмное платье вдовы или женщины, давно привыкшей носить сдержанность как броню. Лицо — тонкое, благородное, усталое. Но подбородок поднят именно так, как поднимают его те, кому есть что терять, и кто всё равно пришёл.
Алина узнала её сразу.
По ночи в жарком детском бреду.
По дрожащим пальцам, которыми та цеплялась за край кровати.
По взгляду женщины, уже попрощавшейся с дочерью и не верящей в чудо.
Сейчас в её глазах чуда не было.
Был долг.
— Леди Эстэр Даорн, — с едва заметным раздражением произнёс Кастрел. — Вы здесь как частное лицо?
— Я здесь как мать, — ответила она. — И как человек, которому надоело смотреть, как в этом городе полезных женщин объявляют опасными только потому, что они оказываются умнее ваших придворных лекарей.
Красиво.
Очень.
Грей сложил руки за спиной.
— Леди Даорн, никто не ставит под сомнение ваше горе или благодарность. Но речь идёт не о том, спасла ли леди Вэрн вашу дочь. Речь о том, кем она является и какими силами действует.
— Моей дочери было всё равно, кем она является, когда у неё начинали синеть губы, — спокойно сказала Эстэр. — И мне тоже. Леди Вэрн пришла тогда, когда ваш знаменитый лекарский круг уже шептал о последнем помазании. Она велела охладить тело, не дать ребёнку захлебнуться жаром, приказала менять компрессы, следить за дыханием и не вливать в девочку всё подряд “от огня в крови”. К утру моя дочь открыла глаза.
Она повернулась к залу.
— Можете назвать это колдовством, если вам так легче жить с собственной бесполезностью. Я называю это знанием.
Шёпот пошёл уже по обеим сторонам.
Алина увидела, как один из придворных лекарей, сидевших по левую руку от совета, отвёл глаза. Значит, слышал о случае. И, возможно, даже повторял её методы тайком, пока здесь, в зале, собирался судить.
Хорошо.
Пусть помучается.
— Благодарю, — сказал Грей. — И всё же исцелённый ребёнок не опровергает возможность запрещённого воздействия.
— А слабая жена, которую годами травили в собственном доме, конечно, опровергает всё, что вам неудобно, — спокойно парировала Эстэр.
Кастрел резко поднялся.
— Леди Даорн, вы забываетесь!
— Нет. — Женщина повернулась к нему. — Это вы слишком долго помнили только удобное.
Она вернулась на место, не поклонившись глубже, чем требовал самый сухой этикет.
Сильно.
Следующим вышел седой сержант с перевязанной когда-то рукой.
Потом — молодая жена солдата, дрожащая, но не отступившая, когда Грей попытался сбить её мягким, обманчиво добрым тоном.
Потом — один из офицеров линии Вэрнов, ещё недавно смотревший на Алину с тревожным уважением.
Каждый говорил по-своему.
Кто-то грубо.
Кто-то сбивчиво.
Кто-то так ровно, что от этого верилось сильнее.
Но в каждом рассказе повторялось одно и то же:
чистая вода,
чистые руки,
бульон вместо кровопускания,
покой для роженицы,
отдельная койка для заражённого,
повязка, которую не надевают на грязную рану,
вовремя замеченный жар,
нежадное, небрезгливое человеческое внимание.
Совет хотел сделать из неё тёмную загадку.
А вместо этого зал слышал одно и то же простое, почти унизительное для высоких господ слово: польза.
Грей это понял.
И именно поэтому перестал спорить с благодарностью.
