Рейнар повернулся к залу.
— Продолжайте, господин Грей, — сказал он. — Мне крайне любопытно послушать, кого именно моя жена “удерживала”, пока вы с советом уже делили мой дом и мой брак.
Грей не отвёл взгляда.
Молодец.
— Мы лишь обсуждали те варианты, которые были бы полезны линии и государству, если бы нынешний союз оказался несостоятелен.
— Полезны кому?
— Всем сторонам.
— Лжёте.
Одно слово.
Тихо.
Без нажима.
Но оно упало в зал так, будто сверху бросили камень.
Рейнар сделал ещё шаг вперёд.
— Полезно это было вам. Совету. Тем, кто годами ждал, когда моя жена окончательно сломается, а я окажусь либо связан жалостью, либо свободен для нового поводка. Полезно тем, кто путал заботу о линии с желанием посадить на неё удобных себе людей.
Он повернул голову к Селине.
И зал затаил дыхание.
Вот оно.
Вот сейчас.
Селина выдержала его взгляд.
Сильная.
Холодная.
Но Алина увидела, как под тонкой кожей у её виска дрогнула жила.
— Назовите вслух, — тихо сказал Рейнар. — Кого именно они готовили мне в жёны, пока моя нынешняя жена ещё была жива.
Селина молчала.
Грей вмешался быстро:
— Милорд, вы в болезненном состоянии, и…
— Молчать.
Не крик.
Не вспышка.
Приказ.
Тот самый, от которого даже воздух подбирается.
Грей действительно замолчал.
На миг.
Но этого хватило.
Селина опустила глаза.
Потом подняла снова — уже не на него. На зал.
— Меня, — сказала она.
Вот теперь ахнули по-настоящему.
Кастрел резко подался вперёд.
Грей побледнел — едва заметно, но Алина это увидела и едва не ощутила физическое удовольствие от этой трещины в его самообладании.
Селина продолжила, и голос её не дрогнул:
— Не как любовницу. Не как утешение. Как политический союз. Мне намекали, что нынешний брак генерала доживает последние месяцы. Что леди Вэрн либо признают окончательно непригодной, либо… вопрос решится иначе. Мне предлагали ждать и быть разумной.
Она медленно повернула голову к Грею.
— Вы плохо просчитали только одно. Я терпеть не могу, когда мной тоже пытаются пользоваться молча.
Прекрасно.
Просто прекрасно.
Алина почувствовала, как по залу проходит уже совсем другой ток. Не скандальный. Хищный. Люди чуяли кровь. Уже не её.
Кастрел ударил ладонью по столу.
— Это ничего не доказывает! Разговоры о будущем союзе не отменяют вопроса о личности леди Вэрн!
— Отменяют ваш любимый мотив, — спокойно сказала Морейн. — Совет не просто сомневался в браке. Совет заранее готовил замену.
Рейнар стоял слишком прямо для человека в его состоянии.
Слишком долго.
Слишком опасно.
Алина видела, как под плащом у него едва заметно сбивается дыхание.
Как напряжена шея.
Как тяжело ему даётся просто удерживаться на ногах.
И всё же он не садился.
Не собирался.
— Раз уж мы говорим о выборе, — произнёс он, и тишина в зале стала такой полной, что можно было услышать, как кто-то из дам нервно сминает перчатку, — я сам скажу то, что вы все хотели услышать криво, через чужие рты и ваши удобные бумаги.
Пульс Алины ударил в горло.
Нет.
Не надо.
Только не опять через эту боль.
Но было поздно.
Он уже смотрел на зал так, будто собирался разрезать его пополам одним голосом.
— Я не возьму другой жены, — сказал Рейнар. — Ни ради совета. Ни ради выгодного союза. Ни ради ваших страхов. Ни ради привычки считать, что мужчине можно вовремя подложить более удобную женщину, если прежняя оказалась не по зубам.
Он сделал крошечную паузу.
И добил:
— Моя жена уже выбрана.
Зал замер.
Дом, кажется, тоже.
Потому что Алина почувствовала — не ушами, не глазами, а самой кожей — как где-то в старом камне снова пошёл тот самый низкий, древний отклик. Не такой сильный, как ночью, но отчётливый. Узнающий.
Линия слышала.
Снова.
Рейнар повернул голову к ней.
И в этом взгляде не было уже ни игры, ни долга, ни холодного расчёта.
Только прямое, открытое, страшно мужское упрямство выбора.
— Леди Алина Вэрн, — сказал он на весь зал, отчётливо, ясно, так, чтобы не осталось ни лазейки, ни удобного недослышанного слова. — Единственная женщина, которую я признаю своей женой. По закону дома. По моему слову. И по моему желанию.
Вот теперь что-то внутри неё действительно сорвалось.
Не снаружи.
Она не побледнела, не пошатнулась, не сделала ни одного унизительно красивого жеста.
Но внутри всё оборвалось вниз — и сразу вспыхнуло обратно жаром.
Потому что одно дело слышать это у постели, в жару, в полубреду, на грани смерти.
И совсем другое — здесь. Перед советом. Перед врагами. Перед женщиной, которую ему уже прочили вместо неё. Перед людьми, спасёнными и не спасёнными. Перед всем миром, который сейчас с удовольствием растоптал бы его за слабость, если бы не чувствовал: это не слабость.
Это выбор.
И именно он делает мужчину опаснее всего.
Грей заговорил резко, почти впервые потеряв плавность:
— Милорд, ваше состояние не позволяет считать эти слова…
— Моё состояние, — тихо перебил Рейнар, — позволяет мне прекрасно видеть, кто именно надеялся получить от моего дома новую хозяйку раньше, чем успеет остыть кровь старой.
Он поднял руку.
Не высоко.
Но Тарр, будто ждавший этого знака, шагнул к дверям и кивнул кому-то снаружи.
В зал ввели Лиссу.
Живую.
Бледную до серости.
Трясущуюся.
Но живую.
За ней — ещё двоих стражей.
И маленький ларец с бумагами.
Алина не успела даже удивиться, как Тарр уже поставил ларец на стол перед Морейн.
— Нашли в прачечной нише за старым сливом, — отрывисто сказал он. — Там, где не догадались бы искать, если бы служанка не испугалась за собственную шкуру больше, чем за чужую тайну.
Лисса заплакала сразу.
Не громко.
Хуже.
Безнадёжно.
— Я не хотела умирать, — прошептала она. — Он сказал, меня тоже уберут… как только всё решится…
— Кто? — спросила Морейн.
Лисса подняла глаза.
Не на Грея.
На Кастрела.
Зал вспыхнул шёпотом.
Кастрел встал так резко, что кресло отъехало назад.
— Девчонка лжёт!
— Девчонка, — очень тихо сказал Рейнар, — слишком долго видела, как в моём доме убивают женщин и потом зовут это порядком.
