Он сменил оружие.
— Что ж, — сказал он, когда последний офицер отошёл, — мы услышали достаточно о том, что леди Вэрн умеет быть… полезной. Иногда. Вопрос, к сожалению, не в этом.
Он взял со стола новую папку.
Серую.
Ту самую.
Алина узнала её сразу, и внутри всё нехорошо подобралось.
— Полезность, — продолжил Грей, — ещё не делает человека законным. Мало того — история знает достаточно случаев, когда особенно опасные фигуры сперва завоёвывали доверие именно пользой.
По залу прошёл недовольный гул.
Не такой уверенный, как раньше. Но достаточный, чтобы он опёрся на него дальше.
— И потому, — мягко сказал Грей, — совет вынужден вернуться к главному. К личности леди Вэрн. К резкой перемене после покушения. К тому, что женщина, годами известная как нервная, нестойкая и чуждая любому серьёзному делу, вдруг просыпается другим человеком. Смелым. расчётливым. умеющим лечить, вести счета, командовать гарнизоном и спорить с советом.
Он вынул лист.
— И к тому, что эта перемена удивительным образом совпадает с тем периодом, когда в доме Вэрнов всерьёз обсуждался иной, более выгодный для линии союз.
Вот теперь Алина не просто насторожилась.
Похолодела.
Потому что уже знала, кого он сейчас выведет на середину зала.
Селина вошла именно тогда, когда он назвал её имя.
Не из задних рядов.
Не как испуганная свидетельница.
Как женщина, которую ждали.
Тёмно-винное платье, безупречная осанка, светлые волосы, собранные высоко и строго. Лицо спокойное до ледяной неподвижности. И только руки — слишком плотно сцеплены на талии.
Её вывели красиво.
Как довод.
Как живое доказательство того, что у Рейнара мог быть другой путь.
Правильный.
Удобный.
Полезный для совета.
— Леди Селина Арден, — произнёс Грей. — Как человек, давно близкий к дому Вэрнов, подтвердите: велись ли прежде разговоры о том, что нынешний брак генерала стал ошибкой, а его положение требует более прочного, достойного и политически разумного союза?
Зал замер.
Даже Алина на секунду перестала слышать своё дыхание.
Вот оно.
Не просто подмена личности.
Не просто “ведьма из чужой кожи”.
Они хотят сделать её случайной помехой на пути к женщине, которую сочтут достойнее, чище, полезнее для власти.
Селина стояла прямо.
Слишком прямо.
Смотрела не на Алину.
На Грея.
— Да, — сказала она.
В груди Алины будто что-то коротко и неприятно полоснуло.
Глупо.
Абсолютно глупо.
И всё равно — полоснуло.
Грей кивнул, поймав именно эту секунду.
— Благодарю. И обсуждалось ли, что при надлежащих условиях линия Вэрнов могла бы быть укреплена новым браком?
Пауза.
Совсем крошечная.
Но Алина её увидела.
Селина могла ответить сразу.
Не ответила.
— Да, — произнесла она снова. — Обсуждалось.
Гул поднялся резко, уже почти победно.
Кастрел не скрывал удовлетворения.
Один из советников справа даже позволил себе откинуться на спинку кресла с видом человека, чья версия событий наконец-то перестала шататься.
Алина сидела неподвижно.
Только внутри медленно поднималась та холодная пустота, которая бывает за секунду до удара скальпеля: боль — потом, сначала работа.
Грей развернулся к залу.
— Вот мы и приблизились к сути. Когда слабая, неудобная жена внезапно превращается в другую — удобную уже не дому, а себе самой, — не вправе ли совет спросить: не было ли это превращение связано с попыткой удержать место, которое должно было освободиться?
Проклятый ублюдок.
Красиво выстроил.
Даже слишком.
Он не обвинял прямо, что Алина сама убила прежнюю хозяйку тела.
Он делал хуже.
Подводил к выводу, который зал сам должен был “догадаться” произнести.
И именно в эту секунду большие двери южного зала распахнулись.
Не настежь.
Достаточно.
Но этого хватило, чтобы звук разошёлся по камню, как удар.
Первым вошёл Тарр.
Лицо у него было жёстким даже по его меркам.
За ним — Иара.
И только потом, медленнее, чем обычно, но с той самой опасной, неоспоримой прямотой, с какой входят люди, не собирающиеся спрашивать ничьего разрешения, — Рейнар.
Зал не ахнул.
Хуже.
Захлебнулся молчанием.
Он был бледнее обычного.
Слишком.
Левая сторона мундира под плащом сидела жёстче, чем должна, — повязка, тугая и свежая, угадывалась даже сквозь ткань. Шёл он медленнее прежнего. Осторожнее. И всё же в его движении не было ничего от больного человека, которого следовало жалеть.
Было то, что бывает у хищника, раненного, разозлённого и потому ещё более опасного.
Алина вцепилась пальцами в подлокотник.
Через связь в неё ударило сразу всё:
жар,
боль,
железное упрямство,
и то тёмное, страшно личное напряжение, которое всегда поднималось в нём, когда речь шла о ней.
Он не должен был вставать.
Не должен был идти сюда.
Не должен был вообще быть на ногах после ночи, операции и жара.
И всё же пришёл.
Конечно, пришёл.
Грей первым сумел вернуть себе голос.
— Милорд Вэрн. Какая… неожиданность.
— Для вас — возможно, — хрипло ответил Рейнар.
И этот хрип сделал его слова не слабее.
Только живее.
Жёстче.
Кастрел вскочил.
— Вам предписан покой!
— А вам — совесть. Но мы оба, как вижу, решили пренебречь назначениями.
По залу прошла рябь — уже не страха, а почти жадного изумления.
Алина поднялась.
Не могла сидеть, когда он шёл к ней через этот зал, словно через строй врагов. Не после того, что он уже отдал за одно только право сказать её имя вслух.
Рейнар остановился не у совета.
У её кресла.
Сначала посмотрел на неё.
Быстро.
Но достаточно, чтобы она увидела — ему действительно плохо. Жар не ушёл. Лихорадочный блеск ещё жил в золотых глазах. И всё же сознание было ясным. Острым. Злым.
— Вы с ума сошли, — тихо сказала она.
— Позже обсудим.
— Если вы рухнете прямо здесь, я вас добью сама.
Уголок его рта едва заметно дрогнул.
Ревность, страх, ярость, облегчение — всё это внутри неё сцепилось в один тугой узел.
Не время.
Совсем не время.
