Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Это же чертов стимулятор!

Серебристая трава – иммуностимулятор экосистемы. Она не убивала патогены, не была антибиотиком и не разрушала структуру заражённых тканей. Она усиливала здоровые. Помогала им расти, укореняться, бороться.

Наро не лечил болезнь – он усиливал здоровое тело, чтобы оно само подавило инфекцию.

Как иммуномодуляторы в земной медицине, интерфероны, интерлейкины, тимозин. Они не атакуют вирус напрямую, а подстёгивают иммунную систему пациента, чтобы та справилась самостоятельно. Организм знает, как бороться с болезнью, ему просто иногда не хватает ресурсов.

Три капли экстракта в трещину скалы над Жилой. Жила впитывала, как мох впитал каплю. Здоровые ткани Жилы получали стимул, усиливались, и на два дня подавляли «крик».

Я встал и прошёлся по комнате. Ноги болели, голова гудела от бессонницы, но мысли были острые, как скальпель.

Масштаб, который казался мне невозможным, имел другую логику. Старик не пытался вылечить всю Жилу – он обрабатывал конкретную точку, трещину, через которую Жила контактировала с корневой сетью леса. Запечатывал брешь в иммунитете, как хирург запечатывает брешь в стенке сосуда.

Если бы Наро обработал десять таких точек, он бы удержал чистую зону на две недели. Двадцать точек – месяц. Достаточно, чтобы эпидемия прошла мимо.

Но старик работал один. С сухим порошком, дававшим тридцать процентов выхода, от силы. На одних ногах, без помощника, без карты всех трещин.

У меня был концентрированный жировой экстракт. Восемьдесят‑девяносто процентов выхода – втрое сильнее, чем то, что мог получить Наро. И у меня был Тарек, который знал дорогу.

Я остановился у стола и посмотрел на чашку с серебристо‑зелёной жидкостью. Три столовых ложки. Двенадцать‑пятнадцать «капель» по объёму трубки Наро. Четыре‑пять обработок, если по три капли на точку.

Мало. Отчаянно мало, но вчера у меня не было ничего.

Оставался один тест – плесень.

Я подошёл к горшку. Поднял тряпку. Культура лежала на жировой подложке спокойная, концентрические кольца ровные, запах грибной и тёплый. Я взял палочку, которой мешал экстракт, и снял с кончика тончайшую плёнку серебристого жира. Поднёс к питательной среде рядом с культурой, не касаясь самих колец плесени, и осторожно мазнул по жиру в сантиметре от ближайшего края грибницы.

Если экстракт токсичен для грибков, то плесень погибнет, и я потеряю единственную культуру. Но если токсичен, лучше узнать сейчас, на микродозе, чем потом обнаружить, что два лекарства несовместимы.

Я накрыл горшок и отодвинул в угол. Результат будет через сутки. Может, через двое. Плесень растёт медленно.

Я выпрямился и почувствовал, как из тела разом уходит всё напряжение последних двадцати часов. Ноги стали ватными, глаза жгло, и мир слегка покачивался, как палуба в слабую качку.

Нужно поспать хотя бы час. Хотя бы…

Я подошёл к окну. Утренний туман лежал между домами. Частокол темнел за ним неровной линией.

Крик ударил по ушам так, что инстинктивно схватился за край стола.

– Лекарь! К колодцу! Живо!

Я был у двери раньше, чем успел подумать. Копьё осталось у стены, я не стал возвращаться. Перескочил через порог, чуть не упал, выровнялся, побежал через двор.

Дрен стоял у колодца, опираясь на палку. В левой руке у него деревянное ведро. Лицо бледное, перекошенное. Рядом Горт, выскочивший из дома Аскера – видимо, ночевал при Варгане.

– Что? – Я подошёл, тяжело дыша.

Дрен протянул ведро.

Вода выглядела чистой – прозрачная, без осадка, без мути. Я наклонился, понюхал – ничего. Зачерпнул ладонью, поднёс к губам.

И замер.

Еле уловимый привкус, на самой границе восприятия. Металлический, как если лизнуть медную монету.

Я сплюнул. Вытер рот тыльной стороной ладони.

– Когда?

– Только что. – Дрен облизнул губы. – Набрал ведро, как всегда. Попробовал. И вот…

– Вчера пробовал?

– Вечером чистая была. Точно чистая – я не дурак, знаю, как вода должна быть.

Горт стоял рядом и переводил взгляд с меня на Дрена и обратно. Лицо белое. Он тоже понимал, может, не до конца, может, не в медицинских терминах, но понимал: что‑то случилось с водой. С единственной чистой водой в деревне.

– Цвет? – спросил я, вглядываясь в ведро.

– Чистая, как всегда. Прозрачная.

Ещё не рыжая. Металлический привкус – это первый маркер. По записям Наро и по тому, что я знал о загрязнении подземных вод: сначала привкус, потом лёгкое помутнение, потом цвет, потом смерть. От привкуса до порыжения от трёх до семи дней.

Я набрал воды в ковшик и поставил на край колодца. Присел перед ним, положил ладонь на мокрый камень, и закрыл глаза.

Витальное зрение. Четвёртый выдох. Мир вспыхнул.

Вода в ковшике светилась бледным голубоватым свечением – живая, пригодная. Но в самой глубине, на дне ковшика, я разглядел тончайшие нити бурого цвета, как кровеносные капилляры в воспалённой ткани. Они пульсировали едва заметно, медленно, но пульсировали.

Мор добрался до глубокого горизонта. Не обрушился всей мощью, не отравил разом – просочился, как грязь просачивается через микротрещины в фильтре. Первые молекулы заразы пробили защиту, и каменный слой, который до сих пор хранил колодец чистым, дал первую, пока ещё крохотную брешь.

Я открыл глаза. Дрен и Горт смотрели на меня.

– Воду пока пить можно, – сказал, и собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным для того, что я только что увидел. – Но кипятить обязательно каждую каплю. Даже для умывания. Горт, передай Кирене и всем остальным: сырую воду из колодца не пить ни под каким предлогом.

– А ежели… – начал Горт.

– Ежели не прокипятят, то заболеют. Через неделю вода станет непригодной совсем. Мне нужно время, чтобы найти решение.

Горт сглотнул и побежал через двор.

Дрен остался. Стоял, опираясь на палку, и молчал. Потом сказал негромко:

– Плохо дело, Лекарь?

Я посмотрел на ведро с прозрачной, чистой на вид водой, в которой, невидимые глазу, пульсировали бурые нити заразы.

– Таймер пошёл, – ответил ему.

Дрен не понял слова «таймер», но понял интонацию. Кивнул и заковылял к вышке, чтобы занять свой пост.

Я развернулся и пошёл к дому. Нужно продолжать работать – слишком рано отдыхать.

Глава 12

Глаза жгло так, будто под веки насыпали песка.

Я сидел за столом, опираясь локтями на столешницу, и пытался сфокусировать взгляд на горшке с плесенью. Донышко треснувшей склянки, которое использовал как лупу, дрожало в пальцах. Тридцать часов без сна – руки уже не слушались, мелкая моторика плыла, и приходилось прижимать запястье к краю стола, чтобы зафиксировать обзор.

Кристалл‑медальон стоял вплотную к горшку, и его синеватый луч высвечивал поверхность жировой подложки резко, как операционная лампа. Я медленно провёл лупой вдоль края колонии, от центра к периферии, где вчера оставил мазок серебристого экстракта.

Грибница не отступила.

Край колонии, ближайший к маслянистому следу, выбросил тонкие белёсые нити, тянувшиеся к жирному пятну, как корни тянутся к воде. Я подвинул лупу ближе. Нити длинные, отчётливые, разветвлённые на кончиках. Мицелий пророс в сторону экстракта на полтора миллиметра за ночь, хотя обычная скорость роста этой культуры меньше миллиметра в сутки, я замерял трижды за последние две недели.

Откинулся на табуретке. Закрыл глаза на три секунды, потом открыл и посмотрел снова, убеждаясь, что усталость не рисует мне желаемое. Нет, нити на месте. Полтора миллиметра направленного роста в сторону стимула.

Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, прижимая к груди ведро с горячей водой и перекинув через плечо чистую тряпку.

– Компресс для Варгана, – объявил он шёпотом, видимо, решив, что я сплю. Увидел, что нет, и заговорил нормальным голосом: – А ты чего над горшком сидишь? Плесень сдохла?