Жрец Хаоса. Книга ХI (СИ) - Борзых М.

— Ваше Императорское Величество, нам пора, — голос Резвана прозвучал резко, вырывая её из схватки с собственным страхом.

Она кивнула, позволяя увести себя. Оборотни бесшумно сменяли друг друга, часть из них тут же уходила в горы, обследовать тропы, сканируя воздух чуткими ноздрями.

А вечером пришло приглашение.

Делегация женщин, тех самых старейшин, что молча принимали подарки днём, стояла на пороге временной резиденции. Они просили императрицу пожаловать на вечерние посиделки — осенние супрядки, где женщины прядут, вышивают и поют.

— Это неправильно, — Резван Эраго был мрачнее тучи. Его звериная суть буквально вибрировала от напряжения. — Они весь день нас демонстративно игнорировали, словно мы пустое место. А теперь это приглашение? Здесь что-то не так. Я чувствую опасность.

Мария Федоровна смотрела на него устало, но твердо.

— Именно поэтому я должна идти, Резван. Сын отправил меня сюда не просто для галочки. Мне нужно наводить мосты и тянуть время, изображая искупление, если хотите. Я не могу отвергнуть их руку, какой бы холодной она ни была. Возможно, это единственный шанс выиграть время.

Переодевшись в простое, темно-синее шерстяное платье, убрав волосы в тугую косу и оставив лишь обручальное кольцо на пальце, она взяла с собой начатое шитьё.

Резван и его волки окружили большую избу в центре села. Но у порога их остановили.

— Дальше мужчинам нельзя. Таков обычай, — безапелляционно заявила дородная женщина, загораживая проход.

Резван оскалился, готовый рвать и метать, но императрица положила ладонь ему на руку.

— Ждите здесь.

Она шагнула в сени. Пахло сухими травами, деревом и теплом. Её провели дальше, в общую горницу. И картина, открывшаяся ей, была обманчиво идиллической. Вдоль стен, на лавках, сидели женщины всех возрастов. Вокруг прялок и пялец мерцали артефакторные светильники, заливая ровным, тёплым светом склонённые головы. На печи уютно попыхивал котелок, распространяя аромат терпкого травяного взвара. Женщины пели. Слова были незнакомы, гортанны и тягучи, как горный мёд.

Императрица села на предложенное место, развернула своё шитьё. Песня лилась, обволакивая. Мария Федоровна не понимала ни слова, но мелодия, полная такой щемящей, невыплаканной тоски, пробрала её до костей. Перед глазами встало лицо мужа — любимого и потерянного так рано. Комок подкатил к горлу, и она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она плакала не о себе, не о страхе, а о той боли, что чувствовала в каждой ноте этой песни. Женщина, разливающая взвар, поднесла ей резную деревянную чарку.

Императрица взяла её, но помедлила, дождавшись, как опустошат свои чарки другие мастерицы. Теперь все уставились на неё выжидающе. Не сводя с них взгляда, Мария Федоровна поднесла резную посуду к губам и сделала глоток.

Тёплая жидкость обожгла горло горьковатым послевкусием. И почти сразу мир поплыл. Она попыталась встать, опереться на руку, но ноги стали ватными. Тело отказало, безвольно оседая на лавку. Паника ледяной иглой вонзилась в сердце, но разум… разум остался кристально ясным, запертым в клетке собственной плоти. Обманули.

Над ней склонилась одна из старейшин, та, что встречала её у порога. Медленно, глядя императрице прямо в глаза, она сдёрнула с её головы подаренный днём расшитый платок. Тот упал на пол. Вместо него на плечи Марии Федоровны легла тяжёлая чёрная ткань, искусно вышитая алыми, как кровь, цветами.

— Мужчины правят миром, — голос старухи был тих, но в тишине горницы слышал его каждый. — Мужчины правят нами. Нам — рожать, им — убивать. Такова наша женская доля. Ты… ты тоже как мы.

Она провела сухой, морщинистой ладонью по щеке императрицы, стирая слезу.

— От тебя самой ничего не зависит. Ты приехала с миром, и мы могли бы убить тебя здесь и сейчас. Но ты не побоялась разделить с нами свою боль. Твои слёзы были искренними.

Старуха выпрямилась, и в её голосе сочился яд:

— Ты — не феникс, ты — ворона в огненном гнезде. Мы не тронем тебя. Но, как и наши праматери, ты увидишь смерть своих детей.

Она коснулась пальцами чёрной ткани на плече императрицы, а затем — алой вышивки.

— Видишь эти цвета? Красное — это любовь, чёрное — это траур. Траур по безвинно загубленным душам. Мольфары всё помнят. Мольфары не забывают. Мольфары отомстят.

Глава 7

Два дня назад, Кремль

Осенний парк за окнами кабинета уже потерял свою позолоту. Мокрые ветки черными кружевами стелились по бледному небу, и редкие капли дождя разбивались о стекло с тихим звоном. В камине потрескивали дрова, бросая теплые отблески на полированное дерево стен, на старые портреты в тяжелых рамах, на лица двоих, застывших друг напротив друга.

Императрица Мария Федоровна стояла у окна, спиной к свету, и пламя камина выхватывало лишь край ее плеча да напряженные пальцы, сжимающие край стола. Сын сидел в кресле у камина, подавшись вперед, локти на коленях, взгляд исподлобья — упрямый, колючий, но с той тревогой в глубине, которую невозможно скрыть от материнского сердца.

Тишина висела в комнате плотная, как дым.

— Ты мне настолько не доверяешь, — голос императрицы дрогнул, но она совладала с ним, заставив звучать ровно, — что готов отослать меня на задворки империи?

Принц поправил кочергой поленья в камине, а после встал и застыл, глядя в огонь. Руки сцепил за спиной, жест, который она знала с его детства, когда сын пытался казаться старше и спокойнее, чем был на самом деле.

— Дело не в этом, — глухо ответил он. — Мам, я тебя обезопасить хочу. Не уверен, что у наших врагов нет во дворце шпионов.

Она медленно повернулась к нему. В полумраке лицо её казалось соответствовало её реальному возрасту, а не результату работы лекарей.

— И для этого я должна ехать в Закарпатье? К мольфарам?

— Пусть считают, что ты у меня в опале, — Андрей Алексеевич резко обернулся, и в глазах его полыхнул огонь Пожарских, отражая пламя в камине. — Если я тобой бреши в обороне закрываю, это выглядит правдоподобно. Ссора, недоверие, ссылка под благовидным предлогом. А на границу к дяде отправляю, потому что…

Он запнулся, подбирая слова, и Мария Федоровна шагнула ближе, в круг света от камина.

— Потому что?

— Потому что у него рука не поднимется на племянницу, — сын говорил теперь быстро и жестко. — Как ни крути, свои же не поймут. Выкуп за тебя попросить могут, подержать пленницей в случае чего, если совсем худо пойдет. Но не убьют. Ты ему родная кровь. Это единственное, чему я могу верить до конца.

Она молчала, слушая треск поленьев в очаге, но потом всё же уточнила:

— Так вроде же не ждем вторжения? Или?..

— Ждем, не ждем, без разницы, — принц покачал головой и вдруг криво усмехнулся. — Север прикрыли, верно. И юг тоже. Но и против нас не дилетанты собрались. Три империи — это не шутки. Будут давить, прощупывать, где тонко. Я нутром чую провокации. У всех свои интересы, и так просто наши враги от них не отступятся. Боюсь, у нас на побережье скоро столько архимагов-водников соберется, что можно будет профессиональный симпозиум проводить. И все с соседних берегов. Я бы уже и сам не против разбудить ту тварь, что когда-то Капелькина инвалидом сделала, да натравить её на врагов наших. Да только Шивелуч от Черного моря слишком далёк.

Мария Федоровна опустилась на край кресла, откинувшись на спинку подальше от жара камина.

— Так может, к дяде с визитом съездить? Зачем к мольфарам соваться? — она подняла на него глаза, и в них впервые за вечер мелькнуло что-то от той прежней, живой женщины, которую он помнил в детстве. — Не вызывают они у меня доверия.

Сын вздохнул. Провел рукой по лицу, будто стирая усталость. Потом наклонился ближе, понизив голос, хотя в комнате не было никого, кроме них.

— Мам, буду говорить, как есть. Твой приезд туда… это провокация. Нам надо, чтобы они стали крайними. Для дяди твоего в том числе.

Она замерла.