Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Она подошла к моему столу. Пенсне на её носу угрожающе блеснуло.

— Ну-с, Елисей Святославович. Посмотрим, ради чего мы пожертвовали ста сорока семью иглами. Что же навеял вам ваш проснувшийся дар? Какую картину нарисовал ваш внутренний мир?

Я молча, с абсолютно каменным, аристократическим лицом, поднял пяльцы и развернул их к ней.

На белоснежной канве, вышитый агрессивными багровыми и угольно-черными нитками, красовался шедевр реализма. Детализация была поразительной — я даже вышил морщинки на суставах.

Это был огромный, мускулистый мужской кулак с гордо, непреклонно и монументально оттопыренным средним пальцем.

В аудитории повисла тишина, какую можно встретить только в вакууме.

Пенсне Элеоноры Генриховны соскользнуло с её носа и со звоном повисло на цепочке. Девушка за соседним столом тихо пискнула и прикрыла рот ладошкой. Морозов, заглянув через мое плечо, издал странный звук — не то подавился слюной, не то попытался хрюкнуть, чтобы не заржать в голос.

Руководительница клуба начала медленно покрываться красными пятнами. Её грудь вздымалась, как кузнечные меха.

— Я… я… Что это такое⁈ — задохнувшись от возмущения, выдавила она, тыкая дрожащим пальцем в мой гобелен. — Что за непристойный, вульгарный, оскорбительный жест⁈ Вы в храме искусства, Ярославский!

— Элеонора Генриховна, ну что вы, право слово, — я изобразил на лице искреннее оскорбленное недоумение. — Какой жест? Это древний, глубоко символичный оберег! Называется «Вектор Направления Негативной Энергии».

Я поднялся, обводя аудиторию взглядом лектора, выступающего перед неразумными аборигенами.

— Смотрите сами, — я указал на вышивку. — Центральный, возвышающийся перст символизирует Мировое Древо, ось мироздания, стремящуюся к небесам. А согнутые, прижатые к ладони остальные пальцы — это покорность базовых, низменных человеческих страстей перед лицом абсолютной воли. Этот оберег отпугивает злых духов, порчу и… назойливых идиотов. Глубочайшая философия, между прочим. Чистый постмодернизм.

Девочки на задних партах уже не скрываясь хихикали в кулачки. Морозов стал багровым и трясся в беззвучной истерике, уткнув лицо в своего вышитого медведя.

Но Элеонора Генриховна искусствоведения не оценила.

— Вон! — завизжала она так, что хрустальные плафоны на люстре жалобно звякнули. — Вон из моего клуба! Немедленно! Вы — грубый, неотёсанный человек, Ярославский! Вы с позором изгнаны из клуба традиционного рукоделия навсегда! За грубое попрание эстетических, моральных и этических норм Академии!

Я даже бровью не повел.

— Как вам будет угодно, мадам, — я отвесил ей изящный, безукоризненно вежливый поклон истинного джентльмена. — Искусство всегда было непонято современниками. Свой шедевр я, так и быть, оставляю в дар вашему музею. Пусть потомки нас рассудят.

Я аккуратно пристроил пяльцы так, чтобы Вектор Направления Негативной Энергии смотрел точно на портрет ректора, висящий на стене. После этого развернулся и с невероятным достоинством покинул аудиторию.

Выйдя в пустой вечерний коридор, я глубоко вздохнул полной грудью. Запах лаванды остался позади.

Я чувствовал себя просто превосходно.

Я честно выполнил обещание, данное другу? Выполнил. Клуб посетил? Посетил. Мелкую моторику потренировал? Еще как, аж сто сорок семь раз. И был с треском, но по идейным соображениям изгнан, что полностью освобождало меня от любых дальнейших обязательств перед кружком кройки и шитья.

Идеальное завершение безумного дня. Осталось только найти свою рубиновую «Ладу» и всё-таки доехать до того ресторана со стейками. Потому что духовная пища — это, конечно, хорошо, но ведарю, победившему экзоскелет и мадам с пенсне, срочно требовалось мясо.

Новенькая рубиновая «Лада» ждала меня на VIP-парковке Академии, хищно поблескивая в свете вечерних фонарей. Когда я нажал кнопку на брелоке, машина отозвалась сытым, утробным рыком, а артефакторный контур защиты мигнул приятным теплым светом, признавая во мне хозяина.

Я рухнул в анатомическое кожаное кресло, которое тут же услужливо обхватило мою спину. В салоне пахло дорогой кожей, сандалом и новизной.

— Ну что, ласточка, — я погладил руль из слоновой кости. — Покажем этому городу, как ездят изгнанные из клуба вышивания аристократы?

Двигатель взвыл, и «Лада» сорвалась с места так, словно под капотом у неё сидел табун разъяренных Иглохвостов. Московский трафик для машины с гербом Ярославских на номерах и спецпропуском был не помехой — обычные легковушки шарахались в стороны, уступая выделенную полосу.

Желудок тем временем пел китовые песни, требуя возмещения калорий, потраченных на унижение Косматова и битву с китайскими иголками. Мой выбор пал на «Мясного Инквизитора» — пафосный ресторан в центре столицы, славившийся тем, что стейки там жарили исключительно маги огня высшей категории, а мясо доставляли с экологически чистых ферм Урала.

Швейцар на входе, оценив мой автомобиль с гербом и небрежно брошенные ключи, изогнулся в таком глубоком поклоне, что едва не протер лбом мраморный пол.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство! Желаете столик в общем зале или отдельный кабинет?

— Общий зал, у окна. И меню мне не нужно, — я на ходу расстегнул воротник кителя. — Тащите самый большой «Томагавк», какой у вас есть. Прожарка — «блю», чтобы он еще слегка мычал, когда вы будете его резать. И графин гранатового сока со льдом.

Я устроился за массивным дубовым столом у панорамного окна, из которого открывался вид на сияющую огнями Москву. Внутри ресторана царила атмосфера тяжелого люкса: приглушенный свет, кожаные диваны, тихий джаз и публика, состоящая сплошь из людей, которые могли позволить себе купить небольшую африканскую страну до завтрака.

Буквально через пятнадцать минут передо мной приземлилась деревянная доска с куском мяса размером с крышку от канализационного люка. Стейк шкварчал, истекал умопомрачительным соком и пах так, что у меня от восторга чуть слеза не навернулась. Я вооружился ножом, который больше напоминал мачете, и отрезал первый кусок.

Идеально. Мясо таяло во рту. Впервые за этот безумный день я почувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым человеком.

Но, как я уже говорил, карма в этом мире меня не любила. Она предпочитала донимать меня в самые интимные моменты — например, во время еды. Легкий цокот каблучков по паркету. Едва уловимый шлейф духов с нотками фрезии и морозного ириса.

Я мысленно вздохнул, не переставая жевать. Ну конечно. Разве мог я спокойно поесть, не став объектом чьего-то жгучего интереса?

— Приятного аппетита, Елисей Святославович. Не помешаю?

Я медленно проглотил мясо, промокнул губы белоснежной салфеткой и только после этого поднял глаза.

Рядом с моим столиком, грациозно опираясь тонкой ручкой на спинку свободного кресла, стояла Любава Шумилова. В вечернем платье глубокого изумрудного цвета, которое подчеркивало все её достоинства и скрывало то, что нужно было скрыть. Волосы уложены в идеальную прическу, на шее поблескивает кулон с сапфиром, стоимость которого равнялась бюджету небольшого государства.

Я мазнул взглядом по залу. В дальнем углу, за столиком, уставленным устрицами, сидел Глеб Долгополый. Его лицо сейчас напоминало физиономию человека, которому в бокал с дорогим вином только что нагадила пролетающая мимо чайка. Он смотрел на нас, и его челюсти ходили ходуном. Видимо, Любава упорхнула под предлогом «попудрить носик», а сама решила провести разведку боем.

— Смотря чему вы не хотите помешать, госпожа Шумилова, — я вежливо улыбнулся и указал вилкой на стейк. — Если процессу поглощения белков, то помешаете. Если хотите обсудить погоду, то нет. Угукать в нужные моменты я смогу. Присаживайтесь.

Она грациозно опустилась в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Её глаза, похожие на два глубоких омута, внимательно изучали мое лицо. В них не было прежнего снисходительного пренебрежения отличницы к двоечнику. Там горел хищный, расчетливый интерес.