Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

— Ну что, Елисей, — друг радостно потер пудовые руки, когда мы покинули арену. — Слово аристократа — кремень! Ты обещал пойти со мной в факультативный клуб. Время пришло. Погнали, пока там лучшие места не разобрали!

Я мысленно застонал, но кивнул. Уговор есть уговор. Тем более, после того, как я так изящно размазал Косматова, мне море было по колено. «Клуб экстремального выживания и контактного противодействия магическим аномалиям» звучал, конечно, как сборище потных мазохистов, но, с другой стороны, где еще можно легально побить людей палками в стенах Академии? Я даже предвкушал, как мы будем месить друг друга на татами или выживать в учебном лесу с одним ножом на двоих.

Миша уверенно вел меня по коридорам, но почему-то не в сторону подвальных тренировочных залов, а наверх, в тихое, почти пасторальное крыло гуманитарных дисциплин.

— Медведь, мы точно туда идем? — с подозрением поинтересовался я, когда мы свернули в коридор, где пахло лавандой и свежей выпечкой. — Выживать в экстремальных условиях обычно учат поближе к травмпункту.

— Всё под контролем, братишка! — Морозов загадочно улыбнулся и толкнул дверь с табличкой «Аудитория 402».

Я шагнул внутрь, внутренне сгруппировавшись и ожидая, что сейчас в меня полетит тренировочный файербол или выскочит голографический монстр.

В лицо ударил теплый свет торшеров. Играла тихая, умиротворяющая классическая музыка — кажется, Вивальди. В просторной комнате, за уставленными мягкими подушечками столами, сидели полтора десятка студенток из благородных семей. И парочка парней, которые выглядели так, словно наглухо познали дзен.

У всех в руках были круглые деревянные штуковины. Пяльцы.

А на столах лежали горы разноцветного мулине.

Я медленно, очень медленно повернул голову к Морозову. Мой взгляд не сулил ему ничего хорошего, вот от слова «совсем».

— Миша, — проникновенно, с интонацией серийного маньяка позвал я. — А где экстремальное выживание? Где противодействие аномалиям? Что это за… кружок юных белошвеек?

Морозов густо покраснел, отчего стал похож на гигантский перец чили в студенческом камзоле.

— Ну… я мог немного… адаптировать название, чтобы ты точно согласился, — пробормотал он, отводя глаза. — Это клуб традиционного рукоделия и гобеленовой вышивки.

— Ты издеваешься⁈ — я почти перешел на шипение. — Я — боец! Я недавно десяток боевиков в парке уложил! А сегодня ты привел меня вышивать крестиком⁈ Что за подстава, человек, который смел называть меня другом?

— Елисей, ты не понимаешь! — зашептал Миша, отчаянно жестикулируя. — Знаешь, как вышивание успокаивает нервную систему? Как воздействует на концентрацию! А главное — мелкая моторика! Для того чтобы плести сложные боевые заклинания высших рангов, пальцы должны быть гибкими и послушными. Вышивка — идеальный тренажер! Да и вообще… — он вдруг смущенно потупился, — тут Настенька из параллельной группы занимается. Я ей обещал…

Всё стало кристально ясно. Великий воин Михаил Морозов пал жертвой тестостерона и пухлых губок какой-то Настеньки. А меня притащил в качестве моральной поддержки и тяжелой артиллерии. Вот жеж друг называется!

В этот момент к нам подошла руководительница клуба — мадам Элеонора Генриховна. Дама неопределенного возраста с высокой прической, похожей на птичье гнездо, и в пенсне на тонкой цепочке. Она окинула меня строгим, оценивающим взглядом.

— А, молодой человек. Михаил предупреждал, что приведет друга, ищущего душевного равновесия, — пропела она голосом, которым обычно объявляют смертные приговоры. — Елисей Святославович, если не ошибаюсь? Наслышана о ваших… бурных схватках. Что ж, агрессию нужно сублимировать в искусство. Прошу к столу. Вот ваши пяльцы, канва и базовый набор игл. Покажите нам свой богатый внутренний мир.

Я глубоко вздохнул. Надо будет впредь поаккуратнее со словом Ярославского. Обещал — сиди и вышивай. В конце концов, в прошлой жизни я зашивал носки и трусы. Что мне какая-то иголка с ниткой?

Я плюхнулся на изящный стульчик, который жалобно скрипнул под моим весом. Морозов с сияющим лицом устроился рядом, мгновенно вооружился иголкой и принялся с невероятной для его сурового вида нежностью вышивать на канве какого-то пухлого медвежонка с бочонком мёда. Выглядело это так же сюрреалистично, как если бы тираннозавр Рекс попытался сыграть на арфе.

Я взял в руки иголку. Тонкую, хрупкую, блестящую. Мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять Божественного Танто или рукоять пистолета, ощутили острый когнитивный диссонанс.

Ладно. Вденем нитку. Красную. Цвет крови и огня, очень символично.

Я прищурился, прицелился в ушко и… чуть-чуть не рассчитал усилие, рефлекторно пустив в пальцы микроскопическую каплю живицы, которая всё еще бурлила после драки. Ведь я там так и не пустил её в ход, вот сейчас и не сдержался.

Дзиньк!

Иголка сломалась пополам.

Девушка за соседним столом вздрогнула и покосилась на меня.

— Элеонора Генриховна, — вежливо позвал я. — У вас тут производственный брак. Игла оказалась бракованной. Можно мне другую.

Руководительница неодобрительно поджала губы, но выдала мне новую иглу.

Я взял её максимально аккуратно. Вдел нитку. Победа! Теперь нужно проткнуть канву. Я приставил острие к ткани и нажал. Канва оказалась на удивление плотной. Я нажал чуть сильнее. Мои мышцы, всё еще помнящие адреналин арены, дернулись.

Дзинь!

Игла разлетелась на три блестящих осколка.

— Да чтоб тебя… — прошипел я сквозь зубы.

Так начался мой личный, двухчасовой ад.

Это было хуже, чем бой с десятком наемников. Это было сложнее, чем уворачиваться от экзоскелета Косматова. Мелкая моторика? Моя моторика была заточена под сворачивание шей и пробивание грудных клеток, а не под это издевательство над здравым смыслом.

Каждый раз, когда я пытался сделать стежок, происходила катастрофа. Я либо слишком сильно сжимал иглу, и она ломалась. Либо ткань не поддавалась, я применял силу, и игла гнулась в бараний рог. Либо моя живица от раздражения начинала фонить, и нитка просто загоралась прямо у меня в руках.

Через час вокруг моего стула образовалось небольшое кладбище металлолома. Я дышал тяжело и размеренно, как перед финальным рывком. На лбу выступила испарина.

Хрясь! — восьмая.

Дзинь! — сорок вторая.

Щелк! — сто двадцать шестая иголка отправилась в утиль, перед этим на прощание воткнувшись мне в палец.

— Елисей Святославович! — возмущенно воскликнула Элеонора Генриховна, наблюдая за моими мучениями. — Что за варварство⁈ Искусство требует нежности!

— Я… очень нежен, — процедил я, вытирая каплю крови с пальца. — Просто металл нынче пошел не тот. Хрупкий. Китайский, наверное. Дайте мне последнюю. Я почувствовал вдохновение. Муза пришла.

Она с сомнением выдала мне сорок седьмую, самую толстую, «цыганскую» иглу. Ту, которой обычно сшивают паруса или седла.

— Творите, — сухо сказала она. — Но если сломаете и её…

Я не сломал. На этот раз я подошел к процессу со всей ответственностью бывшего ведаря. Я подавил в себе все эмоции, отключил живицу, превратился в бездушную машину для вышивания.

Я решил вышить то, что максимально точно отражало мое текущее состояние, мое отношение к этому клубу, к интригам аристократов, к Косматову и к миру в целом. Образ в голове был кристально четким.

Прошел еще час. За окном стемнело. В аудитории царила благостная тишина, прерываемая лишь сопением Миши Морозова, который заканчивал пришивать своему медведю розовый бантик на шею.

Я сделал последний, яростный стежок черной ниткой, завязал узелок и откусил хвост зубами.

Фух. Готово. Я откинулся на спинку стула, чувствуя себя так, словно в одиночку разгрузил вагон с углем.

Элеонора Генриховна поднялась со своего места и начала торжественный обход, оценивая работы учеников.

— Ах, Анастасия, какие чудесные ромашки, — ворковала она. — Михаил! Ваш медведь просто очарователен. В вас скрыта удивительная тонкость натуры, несмотря на ваши… габариты.