Хозяйка лавки зачарованных пряностей (СИ) - Арниева Юлия

Он помахал свободной рукой и пошёл дальше, насвистывая, а я проводила его взглядом и поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Говорят, он ухаживает за дочкой кузнеца, я видела её на ярмарке, румяную девушку с толстой косой. Они будут хорошей парой.

Я отошла от окна и принялась без нужды переставлять баночки на полке, просто чтобы занять руки. Внутри шевелилось что-то странное, какое-то беспокойство, которое я не могла назвать по имени. Не страх, к страху я привыкла. Скорее ожидание, натянутое, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения.

Я знала, чего жду. Вернее — кого.

Он стал заходить чаще. Сначала это казалось разумным: бургомистр проверяет, всё ли в порядке после истории с Креллом. Потом причины становились всё более размытыми: «проходил мимо», «хотел узнать, как дела», «Томас упоминал что-то о подозрительных людях в этом районе». Я делала вид, что верю, он делал вид, что не замечает моей улыбки, и мы оба молчали о том, что повисало в воздухе между нами, густое и тёплое, как летний полдень.

Колокольчик над дверью звякнул, и я вздрогнула так, что едва не уронила баночку с шалфеем. На пороге стоял Итан.

Солнечный свет бил ему в спину, и я видела только силуэт: широкие плечи, знакомый наклон головы. Но даже с закрытыми глазами я узнала бы его по тому, как изменился воздух в лавке, как что-то внутри меня дрогнуло и потянулось навстречу.

— Доброе утро, госпожа Милтон, — он шагнул внутрь, и свет упал на его лицо.

Он выглядел иначе. Не так, как обычно. Без официального камзола, без этого выражения человека, несущего на плечах вес всего города. Простая льняная рубашка, тёмный жилет, волосы чуть растрёпаны ветром, словно он шёл быстро или нарочно не стал приглаживать их перед зеркалом. И улыбка, такая лёгкая, почти мальчишеская, от которой у меня перехватило дыхание.

— Доброе утро, господин бургомистр.

— Итан, — он сказал мягко, подходя к прилавку. — Мы, кажется, договаривались.

Мы договаривались. На катке, когда он удержал меня от падения и его руки на мгновение сомкнулись на моей талии. В кафе, за чашкой глинтвейна, когда он рассказывал о своём детстве, а я смотрела, как тает лёд в его глазах. В десятках коротких разговоров, когда слова значили меньше, чем молчание между ними.

— Итан, — повторила я, и его имя прозвучало слишком интимно для утреннего света и распахнутой двери.

Он положил ладони на прилавок, и я заметила, что костяшки его пальцев побелели от напряжения. Странно, он казался спокойным, но руки выдавали.

— Завтра праздник весны, — сказал он, глядя не на меня, а на свои руки. — На главной площади будет ярмарка. Музыка, танцы. Вы наверняка слышали.

— Весь город только об этом и говорит.

— Да. — Он помолчал, и я видела, как двигается его кадык, словно он пытался проглотить что-то застрявшее в горле. — Я подумал... то есть, если у вас нет других планов...

Итан Валетт, который одним взглядом мог заставить замолчать толпу, который отчитывал Крелла с ледяным спокойствием, который управлял городом так, словно родился для этого, — запинался на словах, как школьник перед строгим учителем.

И покраснел.

Совсем чуть-чуть, лёгкий румянец на скулах, почти незаметный. Но я заметила. И что-то тёплое, похожее на смех, поднялось в груди, растапливая комок тревоги, который сидел там с самого утра.

— Вы приглашаете меня на ярмарку?

— Да. Приглашаю. Если вы не против.

Я должна была отказаться. Сказать что-нибудь вежливое и отстранённое, сослаться на работу, на усталость, на что угодно. Бургомистр и торговка пряностями, люди будут говорить. Шептаться. Строить догадки.

Но его глаза, зелёные в утреннем свете, смотрели на меня так, словно мой ответ был важнее всего на свете.

— С удовольствием, — услышала я собственный голос.

Его улыбка — медленная, недоверчивая, постепенно расцветающая — стоила всех моих сомнений.

После его ухода я ещё долго стояла у прилавка, бездумно перебирая баночки, и ловила себя на том, что улыбаюсь. Пальцы сами собой поднялись к губам, словно пытались удержать это ощущение лёгкости, предвкушения, чего-то нового и пугающего.

День тянулся бесконечно. Приходили покупатели, я отпускала товар, улыбалась, отвечала на вопросы, и всё это время часть меня была где-то далеко, на завтрашней ярмарке, рядом с человеком в простой рубашке и с мальчишеской улыбкой.

Марта заглянула после обеда, как и обещал Тобиас. Ей нужен был сбор от весенней простуды, младший племянник расчихался. Я составляла мешочек с травами, а она смотрела на меня с каким-то странным выражением, пока наконец не выдержала:

— Бургомистр заходил утром?

Я чуть не просыпала ромашку мимо мешочка.

— Откуда вы знаете?

— Его видели входящим в твою лавку. — Марта усмехнулась, и в её глазах заплясали искорки. — Мелтаун — маленький город, девочка. Здесь ничего не утаишь.

Я промолчала, чувствуя, как горят щёки.

— Он хороший человек, — сказала Марта мягче. — Одинокий. Работает слишком много, улыбается слишком редко. Но когда выходит от тебя, он выглядит счастливым.

Она забрала мешочек, расплатилась и ушла, а я осталась стоять посреди лавки с бьющимся сердцем и мыслями, которые разбегались, как испуганные мыши. Весь город видит. Весь город знает. И почему-то это пугало меня меньше, чем должно было...

Ночь навалилась душная и бесконечная.

Я лежала в темноте, слушая, как ветер шуршит за окном, и смотрела на тени, пляшущие на потолке от догорающей свечи. Сон не шёл.

Что я делаю?

Я беглянка. Ведьма, скрывающаяся от охоты. В Вирголии таких, как я, всё ещё ищут, всё ещё хватают по доносам, всё ещё судят и изгоняют. Лихорадка может добраться и сюда, страх распространяется быстрее чумы, я знала это лучше, чем кто-либо. В любой момент всё может измениться. Кто-то узнает. Кто-то донесёт. Мне снова придётся бежать посреди ночи, бросив всё, что успела построить.

И вот я лежу и думаю о зелёных глазах. О том, как его руки сжимались на прилавке. О завтрашней ярмарке.

Я чувствовала его эмоции каждый раз, когда он был рядом. Не нарочно — дар отца-эмпата работал помимо моей воли, ловя сильные чувства, как паутина ловит мух. И то, что я чувствовала от него, было... огромным. Тёплым. Пугающим своей силой.

Он тоже боялся. Я знала это. Боялся показаться глупым, боялся отказа, боялся того, что люди скажут. И всё равно пришёл. Всё равно пригласил.

Может, в этом и есть смелость, подумала я, глядя на тени на потолке. Не в отсутствии страха, а в решении идти вперёд, несмотря на него.

Свеча догорела. Темнота заполнила комнату, мягкая и густая, как бархат. Я закрыла глаза и прислушалась к своему сердцу, оно билось ровно, спокойно, словно уже приняло решение, которое разум всё ещё боялся признать.

Завтра. Всё случится завтра. С этой мыслью я, наконец, провалилась в сон.

Утро началось со стука в дверь. Я подскочила на кровати, щурясь от солнечного света, заливавшего комнату. Проспала? Сколько времени? Откуда-то издалека доносилась музыка, значит, праздник уже начался.

— Иду, иду!

Накинув халат, я сбежала по лестнице и распахнула дверь. На пороге стояла Эльза, и вид у неё был такой, словно она собиралась штурмовать крепость.

— Ты ещё не одета, — констатировала она, окидывая меня взглядом. — Я так и думала. Пошли.

— Куда?

— Наверх. Одеваться.

Она прошла мимо меня, не дожидаясь приглашения, и я покорно последовала за ней, слишком сонная, чтобы спорить.

В спальне Эльза первым делом распахнула шкаф и принялась перебирать платья, бормоча что-то себе под нос.

— Это слишком тёмное... это слишком старомодное... а это что такое, мешок для картошки?..

— Это было тёткино, — слабо запротестовала я.

— Твоя тётка, царствие ей небесное, одевалась как пугало. — Эльза выудила из глубины шкафа светло-голубое платье с вышивкой на лифе и критически осмотрела его. — Вот. Это подойдёт. Садись, я тебя причешу.

Я села на край кровати, а Эльза встала у меня за спиной с гребнем в руках. Её пальцы двигались ловко и уверенно, разбирая спутавшиеся за ночь волосы.