Хозяйка лавки зачарованных пряностей (СИ) - Арниева Юлия

— Он хороший человек, — сказала она вдруг.

Я не стала спрашивать, о ком речь.

— Я знаю.

— Одинокий. Замученный. Слишком много на себя взвалил и тащит, не жалуясь. — Гребень мягко скользил по волосам, и голос Эльзы был ровным, почти убаюкивающим. — Но когда смотрит на тебя, оттаивает. Я такого не видела с тех пор, как умерла его мать.

— Эльза...

— Молчи и слушай. — Она потянула прядь чуть сильнее, чем нужно. — Ты боишься. Я вижу. И он боится. Вы оба ходите друг вокруг друга, как коты вокруг миски со сметаной.

Я невольно фыркнула от этого сравнения.

— Любовь — это страшно, — продолжала Эльза. — Всегда страшно. Потому что есть что терять. Когда мой Вернер был жив, я каждый день боялась, что он не вернётся с торгов, что его убьют на дороге, что случится что-то страшное. И знаешь что? В конце концов случилось. Он не вернулся.

Её руки замерли на мгновение. Я сидела неподвижно, боясь спугнуть момент.

— Но я ни о чём не жалею, — сказала она тихо. — Ни об одном дне, прожитом с ним. Ни об одном страхе, который пережила. Потому что это была жизнь. Настоящая. Не пустое существование, а жизнь.

Она закончила причёску и отступила на шаг.

— Знаешь, что страшнее любви?

Я покачала головой.

— Прожить всю жизнь, так и не рискнув...

Эльза ушла, оставив меня одну перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение: голубое платье, собранные волосы, румянец на щеках и не узнавала себя. Не беглянка. Не ведьма. Просто женщина, которая идёт на праздник с мужчиной, от которого замирает сердце.

Я постояла ещё минуту перед зеркалом, собираясь с духом, накинула шаль и вышла...

Площадь утопала в весеннем солнце и человеческих голосах. Я стояла у фонтана, оглядываясь по сторонам, и город, который я знала наизусть, казался незнакомым, преображённым праздником. Палатки с товарами выстроились пёстрыми рядами, навесы колыхались на ветру, торговцы выкрикивали, перебивая друг друга. Дети с визгом носились между взрослыми, кто-то уже танцевал на помосте в центре площади, и музыка плыла над толпой, смешиваясь с запахами жареного мяса и мёда.

Я теребила край шали, чувствуя себя глупо в своём голубом платье посреди этого веселья. Может, он передумал. Может, это была минутная слабость, а сегодня он проснулся и понял, что бургомистру негоже...

И тут я почувствовала его. Не увидела, именно почувствовала, как меняется воздух, как что-то внутри меня разворачивается навстречу. Обернулась.

Итан шёл через толпу. Люди расступались перед ним, здоровались, кланялись, а он кивал в ответ, улыбался, но взгляд его скользил поверх голов, ища кого-то. Ища меня.

Наши глаза встретились, и он улыбнулся по-настоящему, так, как не улыбался на людях, открыто и почти беззащитно.

На нём был тёмный жилет поверх простой рубашки, как вчера, и в петлице белел маленький цветок — первоцвет, я узнала его по форме лепестков.

— Вы пришли, — сказал он, останавливаясь рядом.

— Я обещала.

— Я боялся, что передумаете.

— Я тоже, — призналась я, и он рассмеялся, негромко, почти удивлённо, словно не ожидал такой честности.

Мы двинулись вдоль рядов, и Итан рассказывал: о городе, о людях, о себе. Вот здесь, у старого дуба на краю площади, он в детстве прятался от няньки и однажды просидел в ветвях до темноты, пока весь дом не сбился с ног. А вон там, в лавке с красной вывеской, он купил свой первый перочинный нож, ему было восемь, и он порезался в первый же день, но никому не признался, замотал палец тряпкой и ходил гордый, как индюк.

Он говорил, и маска бургомистра таяла с каждым словом. Я видела мальчишку, который когда-то бегал по этим улицам. Юношу, который мечтал о дальних странах и приключениях. Мужчину, который похоронил эти мечты вместе с родителями и взвалил на себя город, потому что больше было некому.

— Вы любите это место, — сказала я, когда он замолчал.

— Люблю. — Он посмотрел на площадь, на людей, на детей, гоняющих голубей. — Это мой дом. Единственный, который остался.

— А семья?

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов, и я уже решила, что спросила лишнее, когда он заговорил:

— Родители умерли, когда мне было двадцать. Эпидемия. За одну неделю, сначала мать, потом отец. Он не смог без неё, я думаю. Не захотел. — Пауза. — Братьев и сестёр не было. Я остался один.

— Мне жаль.

— Это было много лет назад. — Он пожал плечами, но я чувствовала боль под этим жестом, застарелую, притупившуюся, но не ушедшую. — Я научился справляться.

— Справляться — не значит не чувствовать.

Он остановился и долго, внимательно смотрел на меня, словно видел впервые.

— Вы странная женщина, Элара.

— Странная?

— Вы видите то, что другие не замечают. Или не хотят замечать.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щёки. Если бы он знал, насколько буквально я вижу...

Мы остановились у лотка с украшениями. Итан рассматривал что-то, пока я притворялась, что изучаю ленты на соседнем прилавке, а на самом деле пыталась унять сердце, колотившееся где-то в горле.

— Вот, — он повернулся ко мне, держа в руках тонкую серебряную цепочку. На ней покачивался маленький кулон — листок, выкованный так искусно, что казался настоящим, только что сорванным с ветки. — Это вам.

— Итан, я не могу...

— Пожалуйста. — Его голос был мягким, почти просительным. — Позвольте мне.

Он зашёл за мою спину, и я почувствовала его теплое, чуть рваное дыхание на шее. Пальцы коснулись кожи под волосами, застёгивая цепочку, и меня прошило чем-то похожим на разряд, от затылка вниз по позвоночнику.

— Красиво, — он отступил, но не далеко, всего на полшага. — Я знал, что подойдёт.

Я коснулась кулона, металл уже согрелся от моего тепла. Листок лежал в ямке между ключиц, маленький и невесомый.

— Спасибо.

— Элара. — Он произнёс моё имя так, словно пробовал на вкус. — Я хочу вам кое-что сказать.

Вокруг нас шумела ярмарка. Кричали торговцы, смеялись дети, играла музыка. Но я не слышала ничего, кроме его голоса и стука собственного сердца.

— Я понимаю, что это... неуместно. — Он не смотрел на меня, глядя куда-то поверх толпы. — Я бургомистр, вы торговка. Люди будут говорить. Уже говорят, наверное. Но я...

Он замолчал, провёл рукой по волосам — жест, который я видела впервые, нервный, почти мальчишеский.

— Я не могу перестать думать о вас. С того дня, как впервые вошёл в вашу лавку. Вы были такой... — Он искал слово. — Настоящей. Без притворства, без попыток угодить. Вы дали мне чай и сказали, что я должен отдыхать, и это было так... так неожиданно. Никто не говорит бургомистру, что ему делать.

Я смотрела на него, на напряжённую линию плеч, на руку, всё ещё запутавшуюся в волосах, на румянец, ползущий по скулам.

— Итан, — сказала я тихо.

Он замер.

— Я тоже.

Секунду он просто смотрел на меня, словно не понимая слов. Потом понимание пришло, я видела его в расширившихся зрачках, в дрогнувших губах.

— Правда?

— Правда.

Он осторожно взял мою руку, словно боялся спугнуть. Его ладонь была тёплой и немного шершавой, ладонь человека, который не чурается работы. Он поднёс её к губам и коснулся костяшек пальцев. Не поцелуй, едва ощутимое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

— Я не хочу торопить, — сказал он, не выпуская моей руки. — Я знаю, что у вас есть прошлое, которое вы не хотите обсуждать. Я не спрашиваю. Но хочу, чтобы вы знали: это не игра. Не развлечение. Я...

Он не договорил. Но мне и не нужно было слов. Я чувствовала всё, что он не мог сказать, — волну эмоций, которая захлёстывала его и переливалась через край, касаясь меня. Надежда. Страх. Нежность. И что-то ещё, глубокое и сильное, чему я пока боялась дать имя.

— Я знаю, — прошептала я. — Я тоже.

Мы стояли так посреди шумной площади, пока вокруг кипела жизнь. Его рука держала мою, тёплая и надёжная. Солнце светило в глаза, пахло весной и мёдом, и где-то за спиной скрипки выводили что-то нежное и светлое.