Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Не ведала тогда кроха Крижана, что отмечена она была благостью Лешего, и что суждено ей было со временем уйти в глубокие чащи, дабы стать частью лесного народа лембоев, навсегда остаться в поре детской, росточком невеликим, лишь годами взрослея. И покинула бы она спустя пару лет село родное, забыла бы близких навеки, вместе с ростком разросшимся обретя силы небыльные, да только в одно пасмурное осеннее утро усмехнулась недоля, сморгнул мир, треснул тяжелым грохотом…

Не забрал ее Леший, не приютил. Ушел к Сердцу своему хозяин дубравный, не откликался больше на зов своих детей. Долго ходила девочка в темные глубины чащоб, ведомая ростком, долго звала, и однажды ответил ей лесной народец. На одной из тропок вышел вдруг из-под земли приземистый дядька, что росточком был не больше самой Крижанки, с пнем березовым вместо венца, грустно глянул на девочку, блеснул изумрудом глаз.

— Вижу, что в тебе доля нашего племени, малышка. Слышим мы зов ростка твоего да только не можем забрать к себе, потому как не дозреет без хозяина внутри тебя сила, не может обратиться до конца к лесу, — развел он ручками, вздохнул грустно. — Но видим мы, что жаждешь ты быть среди нас и помогать тебе будем, чем можем. Знай, всегда ты желанный гость в наших краях.

И растворился в тот же миг, как не бывало.

А девочка стояла одна на пустой тропе и беззвучно рыдала, впервые ощутив полное одиночество, потому как оказалось, что чужая она теперь везде.

Люди урочища очень быстро стали сторониться диковатой и странной девицы. Даже многочисленная родня все чаще смотрела на Крижану волком. Затихали разговоры, как только входила она в хозяйство, мелькала опасная злоба в глазах отведенных, не таясь крутили ей прямо в лицо оборонные знаки-дули. И сбежать бы, да только некуда, не выжить в страшном мире одной — коль не нежить сгубит, так зверь дикий с голоду порвет. Так и росла девица между людьми и лесом, обоими не принятая.

Однако ж как вошла в пору девка, окрепла чуть, то приютил ее к себе бирюк-охотник, что у самой кромки дубравы жил. Смену давно себе искал, потому как и рука уж была не такая твердая, чтобы добычу бить, и глаз не такой верный. Да и разглядел в девке силу дивную. И впрямь, на первой же вылазке только и диву давался старый Жмен-волкодав, глядя, как перед хрупкой девчушкой словно по мановению руки раздвигаются самые непролазные заросли, тропки потаенные будто выныривают из чащи, ложатся под ноги, а ягоды да зверь словно сами выискиваются. Так и стал учить охотник девку своим премудростям. Как ловушки да силки ставить, как на волка ходить да как почитать лес. Сколько можно добычи брать, как благодарить духов, чтобы в следующий раз промысел удачный был. По старым укладам учил старик Крижану, не оглядывался на то, что и нечисть уже не та, и люди. Что мир давно иным стал.

Как помер Жмен-волкодав, так и осталась жить одна в его лачуге девица. Помнила добро она, помнила и науку охотничью, а потому три дня и три ночи просидела неусыпно юная охотница возле тела покойника учителя.

Ждала.

И метко вонзила острый кол осиновый прямиком в грудь мертвеца, лишь уловив краем глаза, как дернулись пальцы свежевернувшегося трупаря. Не нашел путь в Лес, значит, старый охотник.

Все по наказу старика свершила девица, как завещал. Де ночи убивала она восставшего Жмена, вонзала в тело деревянный клин, веря, что поступает верно.

На третью ночь старик не вернулся.

Осталось недвижным дряхлое, истерзанное тело. Отрубила Крижана голову, снесла под порог хижины. Говорил старый охотник, что коль закопать так останки старшего, кто жилище состроил, то обретет оно домового — хозяина хранителя. Не верила в то Крижанка, а все же сделать решилась. Все лучше, чем нежитью по чащам обитаться.

С тех пор и зажила она одна.

В лесу была как родная, без нужды зверя не била, уклад соблюдала. А со временем и с лембоями на короткой ноге стала, да и сила ростка в ней проснулась. Не как у чащобного народца, но все же и раны небольшие могла подлечить, и тропы заветные найти, и зверюшку малую приручить.

И все чаще полыхал изумрудный огонек на дне серых глаз, все больше походила кожа на руке на кору березовую.

Девица лихо пронырнула под кривой, похожей на перекрученный ствол «журавля»[27] веткой и добралась до вожделенного бурелома, шустро пропрыгав по нескольким кочкам меж заводей топи.

И тут же насторожилась.

Здесь несло чем-то дурным, отличным от лесных ароматов и местной нечисти. Гибельным, плохим.

— Проклятое Кощунство, — нахмурилась пуще прежнего девица и зло сжала кулачки. — Как поселились мертвяки близ северных окраин, так погань эта изо дня в день проникает в лес все глубже. Сама земля травится, гибнет. Слышала я от Ауки, что у глубокого оврага обитает, будто и зверь уже стал поддаваться этой заразе, дуреет живность безумием. Не с того ли у братьев лесных мор и пошел?

Она легко присела, тряхнула головой и смахнула выбившиеся пару прядей из-под верви, перетягивавшей русые волосы наподобие очелья. Стала собирать темно-синие крупные ягоды. Клала их прямо за пазуху, под легкую посконную[28] рубаху, схваченную несколькими ремнями. Рядом с девицей деловито копошился ежик, сучил лапками, старался помочь хозяйке.

Вдруг зверек прекратил суетиться вокруг Крижанки и замер, тревожно поводя носиком.

— Что стряслось? — охотница тоже прервала собирательство и вопросительно воззрилась на приспешника. В глазах ее полыхнули зеленоватые отблески. Лицо разом затвердело, стало более угловатым. Теперь и девица почуяла что-то и стала прислушиваться к лесу.

Замерла встревоженной лисой.

И почти сразу из чащи вырвался разъяренный бурый вихрь, ломанулся наугад, сметая все на своем пути. Девушка, успев лишь звериным чутьем и силой ростка в последний момент перекатиться вбок, краем глаза разглядела в проносящемся валуне ярости раскрытую под горбатым пятаком пасть и кривые, размером с добрую саблю, клыки.

«Секач! — полыхнуло в голове у девицы, пока она шустро вскарабкивалась на земляной вал бурелома. — С чего вдруг?»

Удивление охотницы можно было понять — лес частично, но считал ее своей, частью общего кружения, а потому даже самые бешеные кабаны одиночки или голодные волки не трогали девицу, чуяли дар Лешего. А тут такое. И что еще страннее было — Крижана совсем не распознала приближение зверя, а ведь обычно такое она улавливала сразу, за версту способная услыхать даже зайчишку. Но одного взгляда на морду уже развернувшегося секача хватило, чтобы понять все.

Шерсть чудища, грязная и свалявшаяся, выглядела посеревшей, истрепанной. Кое-где шкура треснула, разошлась отвратительными язвами, сочащимися даже не кровью, а какой-то мутной жижей. На громадной лобастой морде частой россыпью проступали темные пятна и нарывы, а маленькие белесые глазки затянула мутная поволока. Зверь был давно мертв.

А еще внутри него теперь была Пагуба.

Та дрянь, что заражала все вокруг, медленно растекаясь от треклятого Кощунства.

Выходит, и сюда добралась, пригнала мертвечину.

Секач тем временем глухо захрюкал, взрыл копытом землю, взметнул под собой столб жухлой листвы и хвои, и рванул вперед. Казалось, что его нисколько не смущала громада земли и корней, поднятых буреломом. Хоть кабан и был в холке с добрых четыре локтя, но все же гораздо меньше, нежели сам навал от падшего дерева. И все же он пер, даже не думая сбавлять бега.

— Да неужто врежет? — в недоумении шепнула охотница, а через миг она уже летела вниз, в последний момент кое-как успев соскочить с разлетающегося под натиском корневища. Зверь врубился прямиком в исполинский вал, разметал в труху гигантский пень и раздробил в щепу корни. Взметнул к небу целую тучу влажной земли и грязи. Хоть и неудачно спрыгнув, но Крижана все же сумела приземлиться на ноги и почти тут же отлетела на добрых десять шагов — секач, в яростном припадке мотая головой, умудрился зацепить краем клыка бок девицы.

Шипя от боли и чувствуя, как под рубахой начинает гореть и напитываться влагой свежая рана, охотница из последних сил отползла за ближайший валун. Она прекрасно понимала, что от следующего нападения уйти у нее не хватит ни ловкости, ни умения.