Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

— В следующий раз точно сможешь, — успокаивает меня пацан. — Я за тобой давно наблюдаю. В следующий раз! Железно, братан!

Деды по соседству тоже хотят выразить мнение и дать советы, но, наверное, у меня такая сердитая красная рожа, что никто не лезет. Или я недооцениваю их тактичность. Меняем блины, делаю несколько пятерок со средним весом.

Сползаю со скамьи. Как ни тяжко, а оставшиеся блины нужно снять, скамью — протереть. Уф.

Теперь — гантельки, тяги, потом заминка.

Всё ещё немного поплывшим я зашел в душевую. Просторно, бежевый кафель, кабинки с пластиковыми разделителями, шкафчики, лавки. Добрался до шейкера, похлебал бурды.

Просторно, но одному из дедов всё равно надо докопаться до «молодежи». Вот чего старики такие вредные, а? Сколько раз замечал: подростки — добрые. А деды по базе — жесткие такие ребята, «я знаю, как надо» и всё тут. Доносится:

— Эй, пионерия! Заканчивайте плескаться! Кто тут разложился на лавке? А ну, убирайте свое добро!

«Плескаются» тощие культуристы, а «добро разложил» — я. Пожав плечами, сдвигаю стопку одежды.

Дед водружает на свободное место блютуз-колонку и телефон-кирпич, присоединяет их к пожелтевшему удлинителю, воткнутому в дальнюю розетку в сухой зоне. Ну не очень сухой, там тоже постоянно вода на полу, если честно.

— Сейчас будем хорошую музыку слушать, — гордо объявляет он.

Никто и не удивляется — этот кадр постоянно так делает. В зале музыка своя, общая, там ему не разрешают. А в душевой отрывается! Музыка и вправду хорошая, только вот трек дед всегда запускает один и тот же.

— Песня про зарядку! — доносится из колонки хриплый голос Высоцкого. Ну точно, оно!

Принимаем душ под бодрый припев про «водными займитесь про-це-ду-ра-ми!»

Обычно «Утренняя гимнастика» у деда идет по кругу, но в этот раз что-то пошло не так. Трек закончился, и начался новый — из колонки потек лиричный перебор струн.

На него немедля явился администратор зала.

— Геннадий Харитонович! Запрещено пользоваться своим удлинителем!

— Почему? — закусился дед.

— По правилам! Уберите немедленно! — и сотрудник, ища поддержки, кивнул мне.

Я стоял рядом с розеткой, и мне как раз нужно было воткнуть телефон. Свой. Поэтому я решительно взялся за штекер громадного древнего удлинителя, широкого, как лопата или весло, который этот Геннадий Харитонович не ленился таскать с собой.

Успел подумать о том, что под пальцем у меня, кажется, трещина изоляции. И что стою в луже без резиновых тапок. И ладонью опираюсь на стену, покрытую конденсатом.

Потом мои пальцы сжались в судороге.

«…Он упал, упал…» — красиво пропел голос Высоцкого за мгновение до.

Я упал.

— Пацаны, он подох.

— Ты чо, гонишь?

— В натуре он кони двинул!

— Попадалово!

Голоса медленно пробиваются через пар душевой.

— Ваще попадалово, ска!

— Мося, ты его молнией треснул. Вина — на тебе.

— Ты же мне сам сказал, Карлос!

— Похрен ваще, чо я кому сказал, понял? Ты в него искрой пульнул — он осел. Все видели. Остальные не при делах.

У Моси голос ломкий, противный, у Карлоса — этакий басок. Дрищи-культуристы, выходит?.. Кто там по мне чем пульнул, что за ерунда? Куда дедок с удлинителем делся, почему его не слыхать?

Открываю глаза.

— Э, он живой, пацаны!

Надо мною склонились… блин, это что за рожи⁈ Пятеро парней. В первую очередь отмечаю, что они все стриженые. Под ноль. Головы — как ушастые картофелины, у некоторых даже слишком ушастые. Во вторую очередь… нет, я, конечно, повидал уродов. И в школе у нас, и в армейке были… разные кадры. Со стрижкой под коленку — вот как раз похожие морды. Но кожа серого и зеленого цвета и клыки, торчащие из-под нижней губы — это как будто перебор?

— Придуривался, ур-род! — и здоровый как лось тип с клыками — у этого, кстати, кожа была серого цвета — от души двигает мне под ребра босой ногой.

Босой — потому что мы все тут голые и босые. И я тоже!

И что делать, если ты неожиданно оказался без штанов в компании пятерых голых клыкастых гопников и тебя бьют ногами? Правильно, надо бить в ответ. Ловлю серокожего за пятку, другой рукой за стопу, дергаю… Даже без четкой цели ловлю, чисто автоматически. Взвыв, верзила поскальзывается на мокром полу и рушится на спину. Остальные на секунду отскакивают, но… этой секунды, чтобы подняться, мне не хватает. Слишком уж я сам ошарашен.

Они налетают снова: мне достается еще пинок, потом второй — слева, справа… Рычу, запоздало пытаясь вскочить и понимая, что шансов ноль…

И в этот момент сверху хлещет кипяток.

— А-о-о-о-у! — больше всего достается не мне, и не тем, кто стоит на ногах, а серокожему бугаю на полу. Он орет так, что стены дрожат!

И…

— Какого хрена тут у вас происходит⁈

Голос низкий, не то чтобы очень резкий, но какой-то… давящий. Фигуры гопников, которые меня лупцевали, раздвигаются в стороны. В десяти метрах от меня — у входа в душевую — стоит мужик. Одетый, в отличие от всех остальных — в какой-то мешковатой серой форме. Но тоже бритый.

Тряся головой, опираясь на стенку, наконец, поднимаюсь. Теперь можно осмотреть пространство — где я?..

Да, это совершенно точно душевая. Только вот не та. Вместо светлой бежевой плитки — темно-зеленая, колотая и грязная. По виду — еще советская. Потолок беленый, а не навесной, как в спортзале. На известке — плесень. Вместо точечных потолочных светильников — здоровенные, но тусклые лампы в проволочных сетках. Разделителей между кабинками нет, даже символических. Тупо ржавые трубы под потолком, из них торчат лейки: десяток с одной стороны, десяток с другой. Место прямо под лейкой — считай, кабинка. На неровном бетонном полу склизкое резиновое покрытие. Местами.

Всё на редкость уродливое, неопрятное… и притом грубое, крепкое. Антивандальное.

Я что, в армейской части?

Под лейками — пацаны, в чем мать родила. Пятеро моих недоброжелателей тут не единственные: народу в душевой, кажется, как раз по числу леек. Глаз выхватывает совсем уж нелепые силуэты — вон какой-то носатый карлик, тоже серенький… Но думать об этом сейчас некогда.

Я стою у стены в дальней части душевой, рядом со мной на полу серокожий амбал: кипяток вырубили, бычара, шипя сквозь зубы, тоже поднимается.

Рычащий мужик — в проеме, на входе в душевую.

— Повторяю вопрос: что за крики?

Парень, который командовал пятеркой гопников, шагает вперед. Как там его, Карлос, что ли?

— Сергей Карлов, староста корпуса. Всё в порядке, господин дежурный. Гундрук, дурак, кипятком ошпарился.

«Гундрук»?

Серокожий чего-то ворчит гроулом, кивает: ошпарился мол. Бывает. Дежурный скользит по его хмурой роже взглядом… упирается в меня.

— Вы. Что случилось?

И внутри меня начинают одновременно звучать два голоса.

Один — голос паники, он орет. Блин, да что вообще происходит⁈ Что случилось, вы у меня спрашиваете? Где я нахожусь? Ты-то кто, мужик⁈

Ну а второй голос… Второй голос, хотя и не знает, где я, отлично знает, что происходит. И как в таких случаях надо отвечать, а как отвечать нельзя. Потому что есть ситуации, которые везде одинаковы, и в которых всегда понятные роли.

Вот эта толпа пацанов в душевой — один коллектив. Пятеро, что меня плющили — местные заправилы. Мужик в дверях — старший, как бы его там не звали… «господин дежурный»? Пусть так.

А я — новичок, которого прессанули. И сейчас я могу нажаловаться на гопников старшему, или… решать ситуацию своими силами.

— Всё в порядке, господин дежурный, — произносит мой голос вслед за Карлосом. — У нас все нормально.

Дежурный сверлит меня скептическим взглядом. Невысокий такой мужик, крепкий, на сизых щеках — шрамы. На серой куртке нашивка: «Немцов М.»

— Уверен?

— Да, абсолютно.

«В чём, блин, я абсолютно уверен⁈»

Тот глядит еще пару секунд. Испытующе.