Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

— Ладно. Всем — три минуты, чтобы закончить помывку! Время пошло!

Голые подростки тут же начинают крутить вентили, из леек льется вода. Слышится: «э, мыло дай», «напор сделай» — ясно, что парни привычные к обстановке, и случившийся прямо сейчас инцидент нисколько их не удивил.

И я их не удивляю. То есть они меня знают. Они меня знают, а я…

— Сюда слушать всем! — Карлос, едва этот дежурный Немцов исчез, выступил на середину, вещает. — Кто кипяток врубил?

— Кто врубил, на? — подключается серокожий гигант, щеря клыки. — Урою!

Пацаны стремительно, как бы невозмутимо моются под лейками, и никто не глядит на эту парочку. Очень старательно не глядят. Перепуганно, но типа с достоинством.

Ошпаренный клыкастый здоровяк, кстати, не выглядит пострадавшим. А ему ведь прямо в лицо жахнуло, я видел! И ничего, даже глаза не трет. И упал он на спину, с грохотом, точно из самосвала опрокинули. Но притом ни малейшего намека, что ушибся! Монстр какой-то.

— Выясню, кто пустил кипяток — этому типу хана! — орет Карлос. — Ему Гундрук глаз на жопу натянет, поняли?

Впрочем, орет он вполголоса, чтобы в душевой слышали, а дежурный в предбаннике — нет.

Я тем временем поднимаю руку… Провожу по макушке ладонью… Стриженый. Я стриженый, чёрт подери! Как и все здесь. А на запястье правой руки у меня — глухой тяжелый браслет. Из какого-то металлопластика. Футуристичного вида, очень не соотносится с остальной обстановкой. Кажется, такие браслеты — у всех.

— Теперь — ты, — Карлос встает передо мной, руки в боки.

Гундрук, скалясь, занимает место у него за плечом, да и остальные четверо опять подтягиваются. Теперь я вижу, что один из них… блин, да один из них — эльф! Голый стриженый эльф, мать его! С острыми ушами! А двое, включая орясину Гундрука — орки! Только у Гундрука серая кожа, а у второго — зеленая! И клыки у второго поменьше. Но они, блин, вылитые орки и эльф, как из фильма Питера Джексона!

Это значит… Что это вообще значит? Что происходит, алё⁈

Вопросы, на которые нет ответов, крутятся у меня в голове смутным вихрем, а в это время Карлос, глядя на меня как на дерьмо, излагает:

— Так вот, козлятина. С тебя было два амулета в наш счет — в завтрашнюю смену. А теперь — четыре. Устроил тут шум, Гундрука вон ошпарили из-за тебя. Всё имеет свою цену, понял?

На этом месте он переглядывается с эльфом и они оба хмыкают — типа, шутку сказал. Потом Карлос опять переводит взгляд на меня.

— Четыре! Завтра. Не отдашь завтра — затикает счетчик, понял? Плюс один амулет в день. А если ты злостный должник — сам понимаешь. Отрабатывать будешь, как мы скажем. Кем скажем, чем скажем. Я предупредил. Народ, все слышали⁈

Оборачивается по очереди к обоим рядам ржавых леек. Народ безмолвствует, отводя глаза; занимаясь важнейшим делом — мытьем.

— Вот, — удовлетворенно резюмирует Карлос. — Все слышали. Всё по понятиям, гномяра. Мы тебя предупредили.

Гномяра… Это он что — мне⁈

— Понял?

— Разберемся, — хриплю в ответ я, потому что ну что еще я могу сказать? Какие еще амулеты? — Ясно?

— Чи-иво? — тут же вперед вылетает орк, но не Гундрук, а который зеленокожий, поменьше. Тот самый, что меня «молнией треснул», Мося. — С кем ты разберешься, угномок? Тебя еще раз хренакнуть? Хренакнуть, да? Да⁈

Между пальцами его правой руки проскакивает электрическая искра. Ого.

— С кем это ты разберешься, чмошник?

— Да с тобой, чучело, — говорю я, и кулаки сами собой сжимаются.

Это сюр какой-то! Я готов врезать этому электропроводному Мосе по носу прямо щас, невзирая ни на какие последствия. Тот, опешив, отскакивает, рожу Карлоса еще сильнее перекосило, Гундрук сопит свирепо.

Мы бы снова сцепились, но в этот момент трезвонит какой-то противный, резкий звонок — как в школе! — а в проеме двери снова возникает Немцов.

— На выход! — командует он. — Одеваемся! Две минуты!

Толпа пацанов ломится в предбанник. В облицованном тем же унылым кафелем помещении висят на стене в ряд номерные крючки, а под ними стоят тяжелые, крашеные облезлой краской длинные деревянные лавки.

Парни сноровисто вытираются, швыряя тонкие рифленые полотенца в общий бак, хватают из стопки уродливое белье — майки и ситцевые трусы, — натягивают бесформенные штаны и куртки — точь в точь как та форма, в которую облачен Немцов. Антиутопия какая-то. Не-ет, это не армейка…

Дождавшись, когда станет понятно, какой крючок — мой, подхожу к нему.

«13». Ну конечно…

Куртка простейшего кроя, тонкая жесткая ткань. Штаны без завязок и без ремня.

Натягиваю одежду, обуваюсь. Ну а что еще остается делать?

И… на спине и на груди куртки, как у всех, как и у Немцова, нашивки.

«13. Строганов Е.»

Моя фамилия. Только лицо, на которое я гляжу в зеркале предбанника — не мое.

Глава 2

Добро пожаловать домой

Протираю зеркало. Оно, конечно, мутное и треснувшее в паре мест, однако ошибки быть не может — на меня ошалело пырится незнакомый подросток.

Лицо широкое, черты крупные. Густые брови выделяются на бритом черепе. Глаза посажены глубоко под тяжелыми надбровными дугами. В углах рта — заломы, придающие лицу некоторую суровость. Линия челюсти мощная, квадратная. Подбородок широкий, массивный, с небольшой продольной ямочкой.

Как там сказал Карлос — гномяра? Морда не так чтобы совсем нечеловеческая, но… не вполне. Тело коренастое, плотное, с широкими плечами и мощными, развитыми руками. Наверное, теперь-то я сотку выжму без проблем — если, конечно, там, куда меня занесло, вообще найдется штанга… И все-таки это первая хорошая новость — я в форме, которая позволяет за себя постоять.

Остальное, прямо скажем, не радует — обстановка стремная. То, что я загремел в какую-то тюрьму и вляпался в разборки с местными заправилами — это полбеды, выбраться можно отовсюду. Но почему я — не я, да и не все люди кругом — люди? Может, я помер и угодил в ад? Или добрые врачи вкололи мне лошадиную дозу какого-то медикамента, вот и мерещится всякое?

Из-за двери доносится команда:

— На построение!

Парни бросают завязывание шнурков и трусцой выбегают из раздевалки в коридор, выкрашенный блевотной болотной краской. Вливаюсь в поток. Чистилище это или медикаментозная галлюцинация, а выживать как-то надо. На бегу оглядываю высокие кованные двери и закрытые металлическими щитами окна. От стен несет холодом и сыростью.

Построение проходит в длинном холле. Без проблем нахожу свое место между номерами 12 и 14 — сутулым дрищом с унылой мордой и мелким ушастым серокожим пареньком… так и просится слово «гоблин». Обоим приходится нехотя потесниться — плечи у меня теперь широкие.

Напротив нашей шеренги торопливо строятся девушки в такой же, как у нас, серой одежде — впрочем, не на всех она выглядит совсем уж бесформенной, и волосы у них на месте, даже прически разные. Вторая хорошая новость за сегодня! На девчонок всегда приятно посмотреть, но главное — раз мужчин и женщин содержат вместе, значит, это все-таки не совсем тюрьма…

С усилием отрываю взгляд от шеренги вытянувшихся во фрунт девушек и оглядываю помещение, пытаясь получить какую-нибудь информацию. Из символики на выкрашенных в болотные цвета стенах — только поясной портрет пожилого мужчины с пронзительным взглядом и седой бородой клином. Одет в обычный деловой костюм, но на голове — шапка Мономаха, а в руках жезл и шар… скипетр и держава, вот как это называется. Это, хм, такое осовремененное изображение Ивана Грозного? Зачем? Никогда не понимал тех, кто сходит с ума по идее монархии…

Между шеренгами выходят два мужика. Первый — уже знакомый по душевой хмурый Немцов. Второй носит куда более помпезного вида черную форму — жаль, знаков различия с моего места не разглядеть. На неприятном рыхлом лице — густые усы и пижонские бакенбарды, губы брезгливо поджаты. Он обводит построение взглядом — глаза как у тухлой рыбы:

— Восьмая, почему куртка расстегнута? Двенадцатый, отставить сутулиться! Тридцать шестой, ботинки грязные! Всем по минус пять баллов. Воспитанники, перекличку начать!